«Мрамор». Онлайн-спектакль по пьесе Иосифа Бродского.
Автор идеи и режиссер Евгений Цыганов, художник Мария Мелешко

Он вернулся в свой город.

Хотелось бы дописать «знакомый до слез», но Иосиф Александрович Бродский обдаст ледяной иронией («Клише!» — добавит раздраженно его друг Туллий).

Он вернулся всего на один вечер, в день собственной смерти 28 января 2025 года, вернулся, хотя никогда не хотел (или не решался) возвращаться. Зачем? — отвечал. — Туристом? Чтобы что?..

Но одно дело невозвращенец из Америки, другое — оттуда, откуда ни один…

Нельзя сказать, что вернулся впервые.

Он уже возвращался.

Ступал осторожно по Литейному, спускался в подвал галереи «Борей». Первый раз «Мрамор» сыграли там в 1996-м, в год его смерти.

Спектакль Григория Дитятковского с Сергеем Дрейденом и Николаем Лавровым сразу стал театральной легендой. Актеры бродили по белому пространству Эмиля Капелюша, в белых расхристанных одеждах… обживали катакомбы человеческой безысходности подальше от тоталитарной империи, да-да, спуститься в подвал, чтоб не сорваться в пропасть… но Боже, что мы знали в 1996-м про тоталитаризм?! Империю? Варварство?! Несвободу? Мы все-таки цеплялись за то ли надежды, то ли иллюзии…

Еще «Мрамор» в Питере играют в Театре «Особняк», там диалоги разложены на женские голоса, говорят, девушки даже плавают, как рыбы, в аквариуме («Только рыбы в морях знают цену свободе…») — в общем, он то и дело возвращается, хоть тушкой, хоть чучелком, хоть рыбой или просто птичкой на черной ветке, оглядывающейся тревожно…

Только не представляю Бродского, звучащего со сцен академических театров, — не приведи господь, не его пространство и акустика, не его внутренний код и не его формат. Он был человек частный и частностью своей дороживший. Не стадионный поэт и подальше от государства.

«Борей» и «Особняк», приютившие «Мрамор», — его театральные пространства.

Знаменитые питерские полуподвалы, артхаусные убежища для поэтов и художников, в общем, место силы непокорной и бездомной контркультуры.

СОХРАНИ МОЮ ТЕНЬ

Хотя никакой контркультурой Бродский, конечно, не был («я заражен нормальным классицизмом…»), был весь «прошит», тайно или явно, оглядками на мировую культуру, ее рифмами, ритмами, смыслами… С юности мог Одена «читать без словаря».

Но в условиях выкачанного воздуха где же еще ему звучать, как в не в подвалах?

Катакомбная культура как форма духовного сопротивления, известное дело, просто мы раньше не знали, что этот колокол звучит и по нам.

И про «ворованный воздух» мы гораздо больше поймем сегодня: время в России сработало на эту пьесу.

Настояло ее в своих подвалах, как дорогое вино.

Сомнительный комплимент, печальный комплимент, лучше бы не срабатывало, но времена не выбирают.

На этот раз волею Евгения Цыганова и Ко он вернулся совсем точно по адресу Литейный, 24, в дом Мурузи, который покинул в 1972 году.

Более того, Бродский взобрался на свой второй этаж, в «полторы комнаты», в которых прожил свою русскую жизнь до отъезда и обессмертил потом в эссе. Но написал его на английском («пусть английский язык приютит моих мертвецов»), никто не знает, насколько тяжело ему было входить в реку времени, в которую нельзя дважды. Но поэту можно. «Потому что искусство поэзии требует слов…», и они у него всегда находились.

Что бы ни происходило на дворе, Литейный, 24 — его пространство. Гений места, genius loci — вот ставка в этой игре.

Выше карты, чем это пространство, у них не было. Это было рискованно, граничило с наглостью и самозванством, но камера зафиксировала: они его тень не посрамили.

Они — это Евгений Цыганов, Денис Самойлов и Вася Михайлов (канарейка тоже считается: Вася отбивает ритм, объявляет паузы и поет про «вечность-бесчеловечность… и здесь я дома»).

Им пришлось отказаться от «живого театра» с его «глаза в глаза» со зрителем, дыханием, аурой и т. д. и т. п.

В многострадальной квартире-музее на втором этаже всего лишь двадцать человеко-мест, но даже и пришедшие туда не сидели в полутора комнатах, где шла игра, а смотрели онлайн на экране, в другом помещении, как и зрители, разбросанные по миру.

«То ли карту Европы украли агенты властей?» — украли, в этот вечер определенно украли.

Вместо двадцати зрителей несколько тысяч прильнули к планшетам. И кто скажет, что не было ауры и дыхания? Все было, абсолютно живой театр, просто телепатирующий сквозь мировые расстояния…

Когда в финале трансляции камера ушла вверх и взяла в объектив весь зал, фигурки питерских людей сгрудились вокруг точки света, где стояли артисты.

Было чувство, будто это первые христиане в катакомбах и выход им — не на улицу Короленко в дождливый вечер, а прямиком на ледяные просторы полуразрушенной империи… то ли римской, то ли вымышленной, но «Рим, сука, весь как на ладони…».

Кто же счастливые зрители этого спектакля?

В трансляции можно было разглядеть их лица: очень хорошие. Имя Бродского как пароль — здесь нет чужих, нет страха, на спектакль этот никто не может написать кляузу в духе новых времен: все свои. Просто «не свой» не выдержит эти два часа, головой поедет. Хотя что уж там ехать головой? Текст Бродского здесь звучит как никогда ясно, философски—абсурдистские диа—логи требуют сосредоточенности, но не переводчика. Их смысл не зашифрован, открыт как на ладони:

«Смысл империи в обессмысливании пространства… Когда столько завоевано — все едино».

«Дождь, сидишь в сенате, поднимаешь руку: демократия».

«Все читаешь… прошлым интересуешься… гнили бы понемногу на задворках Европы…».

«Что газеты пишут? Жвачка. Бои в Персии. Ураган в Океании…»

«Дни идут. Чем бы ты ни занимался, дни идут…»

А вообще, говорит Туллий, «у нас один зритель — ВРЕМЯ. Партер, галерка тоже действующие лица. Вернее, бездействующие».

Они в этот вечер расширили партер до нескольких тысяч зрителей, столько одновременно не смотрели даже в древнегреческих амфитеатрах.

Но!..

Не было одного-единственного, главного зрителя, и я бы дорого отдала, чтобы узнать: как ему все это? Дорого бы заплатила, но нет такой цены.

Каково это?

«Эк куда меня занесло!»

Какие-то незнакомые люди пришли в его дом, где мать так заботливо натирала мастикой полы, превратили его родное пространство то ли в башню, то ли в космический корабль… читают его тексты, хорошо, правда, читают, без актерства, с умным интонированием и сарказмом, слава богу, не возвышенно, — а я бы сказала и наоборот, «заниженно». Иногда устало-монотонно, иногда сбиваясь и горячась — словом, человеческими голосами.

Другие внимают в напряженной тишине, у одного на голове клетка от канарейки — он бы наверняка оценил.

Но кто их знает, этих каменных гостей?

Он то и дело повторял в Нобелевской лекции «Если тот свет существует…».

«Эти тени смущают меня…»

Его смущали тени Цветаевой, Ахматовой, Мандельштама, Фроста и Одена…

Так вот, если тот свет существует, то среди зрителей этого «Мрамора» должна, просто обязана плутать тень самого Бродского.

Она и плутает: среди мраморных бюстов Овидиев и Вергилиев на полке стоит бюст Иосифа Александровича.

Во всей красе.

Кажется, рядом Пушкин, ну а как без Пушкина? Они с Бродским давно уже «наше всё», раздербанены на цитаты, за все про все в ответе, и ни шагу вольно ступить.

На афише Бродский вообще в ватнике, будто не из Америки, не с того света, а вот сейчас из ссылки в Норенской.

В общем, это его дом, и это по нему зво—нят церковные колокола из Преображенского собора.

Но он, как и мы, — зритель. Блуждает по родному пространству молчаливым каменным гостем.

«Сохрани мою тень. Не могу объяснить. Извини.

Постараюсь навек сохранить этот вечер в груди».

Конечно, есть соблазн повертеть тарелку («Жалко, блюдец полно, только не с кем стола вертануть…»).

Мне кажется, его голос, если бы решился ответить, прикрыл бы волнение ироническим забралом.

Но участники спектакля по части иронии и сарказма и сами не промах, отлично освоили авторскую интонацию.

В финале пытаются фехтовать, но в принципе они «фехтуют» весь спектакль самой острой рапирой: текстом Бродского.

К счастью, никакой театрализации, вербальный театр, все смыслы выражены в слове.

Тут можно вспомнить «Диалоги Платона», но в спектакле Анатолия Васильева играли его ученики, московские юноши свободной Эллады из девяностых, в элегантных костюмах, высокое философское сообщество, весь мир на ладони, мировые гастроли, то-сё… чего не поразмышлять о вечном?..

У Цыганова — заключенные. Тюремная камера — их пожизненная ситуация и их место в мире.

Иногда они вводят в текст «Мрамора» тюремную лирику («Постой, паровоз, не стучите колеса, кондуктор, нажми на тормоза…»).

Надеюсь, автор бы оценил, он и сам между чтением стихов с горячим восторгом пел «Цыпленок жареный» в нью-йоркском ресторане, не нажимая на тормоза.

Однако это только кажется, что они лениво переругиваются (и тут Цыганову нет равных в его фирменном «вялом» стиле уставшего раздражения).

— Повторяешься, Туллий, я уже это слышал.

— Клише, клише!..

— Я так и думал, вечно одно и то же!

— Вы — говно! Я буду жаловаться в Сенат!.. и т. п.

— Варвар! Безнадежный, невыносимый варвар. Еще Горация себе заказывает!

— Да кончай ты лаяться!

На самом деле это внутренне очень горячий спектакль, они играют как бы монотонно, но, если приложить термометр, ртутный столбик будет зашкаливать. И за отточенной иронией проглядывает страсть, «человеческое, слишком человеческое»: отчужденность от жизни и тоска по ней, одиночество, абсолютная потерянность и жажда разговора.

Бродский, блистательный иронист, считал иронию вещью обманчивой.

«Жизнь — трагическая штука, так что иронии тут недостаточно. Ирония не дает уйти от проблемы или подняться над ней».

От какой же проблемы не могут уйти все три героя спектакля, считая канарейку?

Все так известно который век подряд, что даже неловко перечислять.

Вечно одно и то же! Но они «виснут на крюках своих вопросов»: Время. История. Свобода. Жизнь. Смерть. Бесконечное возвращение.

«Ты сам часы, а не тот, кто на них смотрит. Не зависеть от времени — вот свобода».

Еще в их диалогах не просто жажда разговора, но сильнейшая тоска человека по человеку.

— Кто нас пожалеет, когда мы сдохнем?

— Я тебя пожалею.

— Жалей лучше сейчас!

Это диалоги не по Платону, по Бродскому, с сильнейшей прививкой Беккета. Не знаю, читал ли Бродский Беккета, но он ему, конечно, товарищ и брат. Сокамерник, если по «Мрамору».

Где только кажется, что человек не слышит человека. А человек человека обостренно слышит, прощает и жалеет: здесь и сейчас.

Где Туллий, уставший от необходимости существования, глотает адскую дозу снотворного, ложится, скрючившись, на пол и просит Публия напоследок:

— Друг, сделай мне одолжение. Пододвинь Горация. И Овидия. Поближе.

— Как же так?!..

Так.

Человек одинок. И иногда ему нужно лечь в поле (или на сцене, если он артист) и смотреть на звезду.

Без посредников.

Февраль 2025 г.