«Ревизор». Н. Гоголь.
ТЮЗ города Заречного.
Режиссер-постановщик Андрей Шляпин, художник-постановщик Оксана Афонина.

В темноте высвеченная фонарем спина Степана Ильича Совести (Татьяна Иванова) монотонно читает криминальные хроники, герои которых — чиновники российской империи XIX века. Лопухин Дмитрий Ардалионович — губернатор Калуги. Дело о его преступлениях и бесчинствах Александр I поручил расследовать Державину, прибывшему в Калугу инкогнито. Лопухина судили, губернского прокурора отстранили от должности, городничего и секретаря отдали под суд. Разбирательства продолжались семнадцать лет, за это время улики исчезли, а свидетели отказались от показаний. Лопухина оправдали. Калуга была разграблена. Такая же судьба постигла Тулу, когда ее губернатором был назначен Николай Иванович Богданов. Вместе с ним суду были преданы около тысячи чиновников, губернский прокурор, полицмейстер и т. п.

Сцена из спектакля.
Фото — архив театра.

Губернатор Волыни — Михаил Комбурлей, Орла — Петр Яковлев, Казани — Илья Толстой, Полтавы — Демьян Илличевский, Костромы — Карл Баумгартен… Астрахань, Бессарабия, Витебск, Гродно, Дагестан, Елисаветполь, Закаспийск, Иркутск, Кубань, Люблин, Могилев, Новгород, Оренбург, Пермь, Рязань, Семипалатинск, Тамбов, Уфа, Фергана, Херсон, Чернигов, Эстляндия, Якутия…

Бесконечная череда преступлений, криминальный сюжет взят как ведущий. Хлестаков (Александр Рожков) и Осип (Никита Хайкин) выглядят как стильные гангстеры — на них одинаковые серые костюмы, брюки с подтяжками, жилетки, белые рубашки, начищенные до блеска туфли, кепки-восьмиклинки… еще чуть-чуть — и Киллиан Мерфи вместе с Полом Андерсоном в ролях Томаса и Артура Шелби. Но вдруг эти блистательные парни, говорящие на английском, немецком, французском, латыни, встают на четвереньки и лакают воду из миски. Становится очевидно, что эти люди — не очаровательные высокопоставленные злодеи, а дошедшие до животного образа жизни низкие существа.

Криминальная драма обнажается до драмы тюремной. Вместо безупречно красивого голливудского нуара — бесцветная арестантская заключенность. Герои-чиновники — в холщовых, повторяющих цвет сценического строения, брюках-шароварах и сюртуках-ватниках со множеством пуговиц. Бесформенные костюмы, практически робы, скрывают естественные очертания, лишают человека его облика, превращают в декорации города, которого нет, и который — вся страна. На ногах у персонажей что-то вроде стремешек, только шире, прочнее, действеннее — стреноженные, связанные по ногам люди, не способные жить.

Сцена из спектакля.
Фото — архив театра.

В центре сцены — то ли опустошенный, разворованный прилавок магазина, то ли барная стойка, то ли буфет в гостинице, где живет Хлестаков… а если без строительных ассоциаций, то в центре сцены, во всю высоту — серая, покрытая крупными серыми мазками, трехуровневая лестница, на которой угоревшие от бездействия жители города N выпивают, карабкаясь по ступеням вверх и пытаясь перепрыгнуть, выбраться, добраться до чего-то, что наверху. Но за ними только бесконечная стена, заколоченное досками пространство. А сами они — пригвожденные к этому месту люди.

Пренеприятное известие Городничего (Владимир Кшуманев) производит должный эффект: изо ртов чиновников вверх летят фонтаны спиртного, и кроме животного ужаса здесь — безумная надежда на реализацию собственного бытия, на обналичивание действенного потенциала. Но возможность ожить превращает их усилия в бестолковые хождения и набившие оскомину прошения. И лейтмотивный, встряхивающий их колокольный звон раздается над городом N уже не одно десятилетие. Сколько лет должна была пережить эта неизбывная история, чтобы Степан Ильич Уховертов — частный пристав из комедии Гоголя — стал в спектакле Шляпина Степаном Ильичом Совестью?

Существование Совести на протяжении всего спектакля — статично: он сидит спиной к зрителям, а когда оборачивается, по его щекам текут немые горькие слезы; он знает — это не закончится никогда. Надежда на малейшую перемену ложна. «Русь, куда ж несешься ты? Дай ответ. Не дает ответа», — срывающимся голосом кричит Совесть. Но этот голос нем, его никто не слышит. Татьяна Иванова играет воздух в безвоздушном пространстве этого города, асфиксию, пустоту и тишину, которая, переполнившись, взрывается теснотой и криком. Совесть время от времени нежно, с доброй, еле заметной улыбкой стучит Городничему — а в финале всем чиновникам — пальчиком по макушке, словно дятленок, ищущий клювиком червячков, наперед зная, что дерево высохло и ствол пуст. На это чиновники лишь недоуменно, словно от дуновения ветра, чуть встряхивают головами.

Сцена из спектакля.
Фото — архив театра.

Совесть видит один только Городничий, в нем он ищет спасения, в его лицо всматривается, стараясь разглядеть там себя. Он смотрит и словно вспоминает все свои злодеяния, словно сам себя за них карает. Городничий понимает, что приговорен, и приговорен пожизненно. Остальным героям, вставшим в рядок ожидания неминуемого ужаса, лишь что-то чудится, мерещится, несущий угрозу образ лишь мелькает перед глазами. Хлестаков тоже его не видит, но он не видит «пока», зато уже ощущает присутствие чего-то рядом с собой: того, что заставит за все отвечать. Но пока он только морщит в недоумении лицо и старается не думать о плохом: когда это еще будет, а может и не будет ничего вовсе?..

Из дверок под лестницей — главного сценографического решения спектакля — без конца выныривают Бобчинский (Наталья Кучишкина) и Добчинский (Людмила Кучерявенкова) — самые обиженные и ничтожные, задающие спектаклю наивное детское обаяние, вызывающие опустошающее сострадание. Они исползали на коленках уже столько лет своей жизни, что на их штанишки для мягкости передвижения пришиты специальные наколенники, но даже такое приспособление к действительности их не спасает, не избавляет от страданий. Бегающие по сцене чиновники вдавливают незамеченных коллег в стену, и те на время застывают в положении живых барельефов.

Хлестаков и Осип в обхождении с Добчинским и Бобчинским тоже менее деликатны и галантны. Они не просят у героев деньги взаймы, как у других чиновников, а жестоко и нагло вымогают, бесцеремонно обыскивают, грубо переворачивают вверх тормашками. Бобчинский в ужасе вопит: «Не надо!» Потом, практически обезумевший, забирается на стойку и что есть мочи кричит, глядя вверх: «Как поедете в Петербург, скажите всем, что живет в таком-то городе Петр Иванович Бобчинский! Так и скажите: живет Петр Иванович Бобчинский!..» — удивительное желание даже среди такой крысиной, пресмыкающейся жизни быть замеченным, обнародованным.

Сцена из спектакля.
Фото — архив театра.

Городничий и Хлестаков разведены по противоположным сторонам социальной «табели о рангах»: один — глава города, человек, в чьем подчинении находятся сотни душ; другой — проигравшийся, прокутившийся меленький чиновник, «елистратишка простой». Один — хозяин и главный бандит этого города, другой — пришел поживиться остатками чего-нибудь на его месте. Но «дележки», борьбы за награбленное не возникает. Все пусто. Позиция города N не нулевая, она отрицательная. Ничего нет. Никого нет. Столкнувшиеся в этой бескрайней безликости два бандита понимают: надо выбираться — и тут же понимают, что это невозможно. Положение Хлестакова сродни положению Городничего: первый понимает, что рано или поздно приедет тот, за кого его приняли, и обман вскроется; второй понимает, что его бесчинства вот-вот станут явными.

Для своего спасения герои не сделают ничего. Они подавят слезы, подавят желание жить, но вставшему на рельсы преступлений миру нужны такие талантливые пособники: Хлестаков успеет вовремя уехать, набив карманы деньгами, а расправы над Городничим ни в пьесе, ни в спектакле не будет — она надвигается, но может и миновать…

Под «Вальс» Георгия Свиридова из музыкальных иллюстраций к повести Пушкина «Метель» группа лиц, центрируемая Хлестаковым, синхронно раскачивается, плавно перекатывается с ноги на ногу, словно готовясь взлететь. Основательная музыка Свиридова превращается жителями города N в фарс — когда еще им посчастливится погулять с такой особой? Словно балласт, с двух сторон сцены закреплены Городничий, широко раскрытыми глазами смотрящий в зал, и отсутствующий, индифферентный Совесть. Городничий, словно репетируя оправдательную речь в суде, мысленно извиняется за происходящее, отрекается от своей причастности к этому шабашу, но вместе с тем осознает: он не просто его участник, он зачинщик и главарь. Под великолепный вальс город N — вдохновенно! с задором! с огоньком! — умирает. Да и города уже никакого не осталось, вместо него кучка людей и «наступающая» на них стена.

Сцена из спектакля.
Фото — архив театра.

Задыхающийся Совесть читает про притеснения Городничего, а на Хлестакова градом сыплются купюры, и ему хочется жить, любить Машеньку Антоновну, пить чай с сахаром и баранками. И вот уже брачующиеся в окружении загипнотизированных химерическим счастьем родителей и чиновников идут под венец, медленно поднимая, сгибая, выпрямляя и опуская ноги, которые словно увязают в тине. Эта свадьба случается как вынужденная мера. «Нет, это уж слишком…» — говорит Марья Антоновна в ответ на поцелуй Хлестакова у Гоголя, у Шляпина поцелуя нет, и «слишком» относится не к наглости гостя, а к вынужденной пожизненной лжи. Но Машенька одним резким движением накидывает на голову фату, вторым — берет Хлестакова под руку: роли надо играть до конца.

Городничий из последних сил плачет от своего светло-грязного счастья, он понимает: гроза миновала. Каждое из разноприродных чувств персонажа — подлинно, каждое переживание — искренно, каждая эмоция — ярка, и в сравнении с атрофированным, анемичным окружающим миром даже гиперболична. И Кшуманев разгоняет своего Городничего от шепота до животного рева, от статики до бешеной динамики.

Осип кое-как выдергивает уже готового остаться здесь хозяина из новой семьи. Потерявшийся, забывшийся, заигравшийся Хлестаков сердечно со всеми прощается, но ему никто не отвечает, его никто не видит, его уже здесь нет. Как если бы две крысы пришли, понюхали — и пошли прочь. Покрытые пеленой глаза Сквозник-Дмухановских устремлены далеко-о-о за горизонт — призрак благоустроенного будущего, в наступление которого они отчаянно хотят верить, но не могут.

Сцена из спектакля.
Фото — архив театра.

Ничего не изменилось: Осип с Хлестаковым пристроятся в месте более злачном, Городничий уже знает, как отомстит купцам, как — чиновникам, кого отправит в тюрьму и кого высечет… видит, как получит генеральский чин и будет благодетельствовать вместе со всей своей командой чиновников в Петербурге. Человеческие желания, мечты о спокойной жизни и взаимной любви забылись, как только миновала угроза расправы. Вспомнилось, сколько вокруг неразграбленных прилавков, доходных мест, солидных должностей… Суть чинушества неисправима, неистребима жажда наживы, вечны преступления.

Жизнь, начавшаяся с поминок по ней, под звон колоколов и метаемых на стол стаканов, заканчивается поочередным чтением письма Хлестакова, предуведомляющим страшный суд. «Приехавший по именному приказанию из Петербурга чиновник требует вас сей же час к себе», — произносит отбывший свое наказание Совесть. Раздается последний гром одинокого колокола. Погруженные в темноту, заключенные в треугольник из трех высвечиваемых вершин — Хлестакова, Городничего и Осипа — чиновники немо поднимают вверх головы. Одним, серым миром мазанные люди растворяются в черноте сцены.

А что дальше? В деле Лопухина, с чтения которого начинается спектакль, тоже был «приехавший по именному приказанию из Петербурга чиновник», было расследование, был суд, а закончилось все так: «Калужской истории конца до сих пор нет. Лопухин, бывший губернатор, живет очень весело в Петербурге».