«Козинцев. Гоголиада». А. Федорова и А. Оконешников.
Александринский театр.
Режиссер Никита Кобелев, автор идеи и ассистент режиссера Антон Оконешников, сценография Анастасия Юдина.

Сцена представляет собой поворотный круг: его вращают при помощи специально установленного для этого рычага. Так изображается течение времени. Одна мизансцена сменяется другой, оказываясь то вдали, то прямо перед нами. Круглая сцена усыпана черными помятыми листами бумаги, намекающими на сгоревшие труды автора. Как Гоголь сжег второй том своих «Мертвых душ», так и Козинцев в этом спектакле уничтожит свой фильм.

Сцена из спектакля.
Фото — Владимир Постнов.

Режиссер Григорий Козинцев — центральный герой этого спектакля. Его играет Игорь Волков. Это крупный, уже немолодой человек в строгом пальто и берете (художник по костюмам Елена Жукова). Он взнервлен, раздражителен, придирчив, параноидально увлечен собственной идеей и бескомпромиссен в ее воплощении. Его манера речи резка и обрывиста. Он постоянно погружен в собственные мысли, в разработку замысла фильма, словно застрявшего в его мозгу занозой, идеей фикс. И нет такой минуты, когда бы мы видели героя в другом состоянии или самочувствии, в другой (например, бытовой) ситуации. Ведь Козинцев хоть и центральный герой этой истории, но спектакль не про него. 70-е годы, великий советский кинорежиссер снимает свой заключительный фильм. Фигура признанного художника в данном случае нужна режиссеру спектакля, как мрамор скульптору. Однако, задача ваятеля — не портрет и не памятник личности, а скульптурная композиция «Художник и власть».

На протяжении всего спектакля сверху прямо по центру сцены над героями угрожающе свисает огромная конусообразная конструкция, напоминающая улей. Створки ее книзу чуть расходятся, приоткрывая сочащийся из небытия свет. Это черная дыра, созданная художниками-бутафорами для съемок фильма по заказу Козинцева. Созданная, но не утвержденная, она висит над зеркалом сцены дамокловым мечом, предлагая зрителям широкий круг ассоциаций.

И. Волков (Козинцев).
Фото — Владимир Постнов.

Сценическое движение также организовано поворотным кругом. Перед нами — съемочный процесс. Слева, ближе к авансцене — классический режиссерский стул. Козинцев сидит к зрителям спиной с мегафоном в руках. В углублении сцены, по центру актеры разыгрывают фрагмент из «Шинели» Гоголя. На них направлена камера. Это «матрешка»: съемка также ведется внутри спектакля. По краям сцены расставлены два огромных экрана — на них и транслируются кадры рождающейся на наших глазах «Гоголиады» Козинцева. Экраны покрыты трещинами, словно поверхность земли в засуху, они укрупняют происходящее на сцене, дублируют и преломляют его одновременно.

Сняв несколько дублей, режиссер безжалостно и однозначно принимает решение сменить актера, исполняющего роль Башмачкина, несмотря на то, что полфильма уже отснято. Он не готов идти на компромисс, интересы дела превыше всего. Вращается поворотный круг — и мы видим героя глазами других персонажей. Образ Григория Козинцева, как пазл, собирается из их реплик: «очень холодный человек», «это потому что у него две сталинских премии», «бесчеловечен», «с ним ужасно тяжело работать», «24 часа унижения, безумия и горя». Актеры не понимают замысла режиссера, художники тоже не способны ему угодить. Мы видим совершенно одинокого человека, у которого нет ни соавторов, ни последователей. Козинцев тоскует по команде молодости, по художнику Евгению Енею, с которым проработал 50 лет, по драматургам, Акимову, Шварцу… «Льдина откололась и плывет одна», — говорит он.

Сцена из спектакля.
Фото — Владимир Постнов.

В двадцатые Григорий Козинцев был культовым автором киноавангарда, вместе с Леонидом Траубергом он руководил скандально известной «Фабрикой эксцентрического актера» (ФЭКС). Тогда и зародился его интерес к Гоголю, тогда возник образ Петрушки (который еще появится в финале спектакля). Но нынче у времени другие запросы. Художник не должен являться творцом, его задача — обслужить интересы публики. Громадная бетонная надпись «ХУДСОВЕТ» опускается гильотиной в левом углу сцены. Людей в этом совете нет, только доносящийся не пойми откуда нутряной голос. Конфликт задан буквально и зримо. Однако Козинцев остается верным своей миссии. Он снимает не то, что хотят видеть люди, а «то, что им нужно, — чтобы не оскотинились».

Содержание «Петербургских повестей» Гоголя (съемки которых идут на сцене) метафорически вторит сюжету спектакля. Декорации, созданные Анастасией Юдиной, изображают кинопавильон. Все серое, с «инфернальным душком»: макеты петербургских домов, доходящие до колена, череда гоголевских персонажей в шинелях, тюрбанах, сюртуках и платьях с пышными юбками. Меж ними бегает Нос на двух ножках, вырастая в размерах от начала к концу спектакля…

В следующей сцене экраны становятся страницами дневников Козинцева. Мы видим его лицо крупным планом. С упорством маньяка Козинцев-Волков вгрызается в замысел, пытаясь все разложить по полочкам, добраться до самой сути. «Жанра здесь три, — скажет он, — проповедь, исповедь и анекдот». Вслед за ним назовем эту часть проповедью. Мы видим, как рождается мысль художника, как пишется книга. Впрочем, наговор его не разборчив. Сомнения, муки творчества и исступленная жажда дойти до конца наталкивают на мысль о помешательстве. Но это лишь догадка, смутное предчувствие, намек — промелькнуло и улетучилось. Самого же Козинцева нимало не волнует чье-либо мнение. Он будто ведет диалог уже не с этим миром. «Есть что-то, что выше художника», — заключает кинорежиссер. Прошедший огромный путь, Козинцев переосмысляет все сделанное им в искусстве, словно готовясь к встрече с вечностью.

И. Трус (Сценарист 2), И. Волков (Козинцев).
Фото — Владимир Постнов.

Отсутствие жизнеподобия и естественных человеческих интонаций, впрочем, наблюдается не только в главном герое. Пересуды съемочной группы в гримерках и на площадках не похожи на живую речь людей. Они напоминают выдержки из книг, литературных мемуаров — не портрет, а посмертная маска. В этом, пожалуй, можно было бы упрекнуть пьесу. Но назовем эту часть анекдотом.

Также вполне анекдотичным выглядит появление героя Ивана Труса. Сценарист № 1, навязанный худсоветом, принес свою версию сценария для фильма («номер один», потому что позже появится и «второй», двойник. Имен они не заслужили). Он довольно нелеп: кофта-кардиган (как подобает писателю), «зализанный» парик, галстук. Наглый, но не уверенный в себе, Сценарист № 1 одновременно и угрожает Козинцеву, и раболепно лопочет перед режиссером, пытаясь ему угодить. Сценариста № 2 играет тоже Трус. На этот раз он уже без волос, в строгом пиджаке, с иной, начальственно-угрожающей, манерой вести диалог. Но при этом все они на одно лицо, представители власти, бесталанные и безликие.

Диалог Волкова-Козинцева и Труса-Сценариста — центральная сцена в спектакле. Партия диктует, как и каких артистов снимать в той или иной роли, каким должно быть искусство и что нужно народу. Традиционный для нашей страны конфликт «искусство и власть» снова приобрел болезненную актуальность. В этом смысле вопроса к режиссеру спектакля о выборе материала не возникает.

Сцена из спектакля.
Фото — Владимир Постнов.

Съемка «Гоголиады» для Козинцева — решающая битва. Однако фильм остается не снятым. Бюджет сокращен, съемки остановлены. Только кто проиграл в этой битве? И тут начинается третья часть, исповедь.

Съемочная группа собирается на просмотр отснятого материала. Все рассаживаются перед экраном, на котором так ничего и не появится. Подобно Гоголю, Козинцев уничтожает свое создание. В исступленном взгляде героя уже более явственно проскальзывает безумие. Надев на руку перчаточную куклу Петрушки, обращаясь взглядом к «черной дыре», стоя под ней, он говорит о том, что все было не то и не честно. Здесь впервые целостность героя дает трещину. Но авторы постановки не дают однозначного ответа, помутнение ли это рассудка, или режиссер просто не готов играть по правилам нового времени. А может, эти самые правила довели его до безумия? Линия этих размышлений обрывается резко и бесповоротно: инфаркт.

Финал спектакля режиссер выносит на экраны. Там, уже в другой реальности, в зазеркалье, Козинцев, наконец, встречается со своими соавторами, и съемки фильма продолжаются. Искусство побеждает жизнь.

Сцена из спектакля.
Фото — Владимир Постнов.

Финал, пожалуй, несколько по-детски наивен. Однако в этой простоте есть большое преимущество: четкость послания. Время требует определенности. Однажды Григорий Козинцев сказал: «Чужих фильмов не бывает». Как не бывает чужих детей или чужого горя. И авторы спектакля «Гоголиада. Козинцев», на мой взгляд, поднимают очень важные вопросы.