Петербургский театральный журнал
Внимание! В номерах журнала и в блоге публикуются совершенно разные тексты!
16+

19 июня 2012

СПЕКТАКЛЬ ДЛЯ ВЗРОСЛЫХ

Я. Реза «Человек случая».
«Такой театр» на сцене музея Достоевского.
Режиссер Александр Баргман, художник Эмиль Капелюш

Пьеса, состоящая лишь из внутренних монологов двух людей, мужчины и женщины, писателя и его поклонницы, «случайно» оказавшихся в одном купе, вобрала в себя голоса великих интеллектуалов ХХ столетия — Фриша, Кортасара, Маркеса, Ивлина Во, той литературы, которая уже вряд ли будет так вдохновлять и питать человечество, как это происходило в прошлом. Тоска о несбывшемся — вот что находит Марта, героиня Марины Солопченко в книге своего попутчика: «Она дает мне, в который раз, почувствовать ностальгию по тому, чего не происходит. И ностальгию по тому, что могло быть».

Сцена из спектакля.
Фото — Александр Коптяев

Пространство поначалу кажется почти пустым, но постепенно из темноты проявляются детали, вещи, которые лишь напоминают о чем-то, намекают — ничего конкретного. Несколько подвижных небольших экранов, стулья, столик, пишущие машинки, на поверхности рояля ксилофон, флейта, какие-то поблёскивающие склянки, вроде бы необязательные предметы, которые часто возникают в сценографии Эмиля Капелюша. Он вообще мастер намеков и ассоциаций, и здесь, с началом действия, всё оживает, направляет взгляд зрителя, работает и пробуждает чувственное восприятие. На двух противоположных стенах два зеркала, физически «продлевающие» пространство и метафизически — путь героев; меняющийся свет (свет — Егор Бубнов, Юрий Капелюш, Максим Греллер), передающий неверное мерцающее освещение поезда, то и дело становится совсем фантастическим, нереальным….

Зрители сидят, как и в «Иванове», по длинной стороне, зальчик музея Достоевского не сразу превращается в вагон. Один из экранов подъезжает к столику, как оконная занавеска… Герой в плаще садится… с его легкого и нервного постукивания пальцами по столу и начинается движение поезда. Трое музыкантов — немножко клоуны, немножко цанни, то участвуют в происходящем, то тактично замирают, то, словно зрители, усаживаются поудобнее и заинтересованно смотрят на героев — поддерживают и продолжают ритм дороги. Музыка сливается с треском печатных машинок и стуком колес — от нас не скрывают, как музыканты производят эти звуки, «кухня» напоказ, включённая в действие, вызывает редкое сегодня ощущение творящегося на глазах театра, приобщения к упоительной театральной условности, умной игре. И у главных героев зримая реальность — молчаливо сидящие напротив друг друга женщина и мужчина — смешивается с мощной внутренней жизнью, видимой зрителю. Тонкая, изумительной выделки, режиссура, как и игра Виталия Коваленко и Марины Солопченко, построена на том же принципе аберрации внутреннего и внешнего, обращенные в зал — и к небесам — монологи не исключают реакций персонажей на текст, который они «как бы не слышат».

Так, впечатлительный писатель Поль Парски выбегает из зала тошнить, когда в голосе его попутчицы звучит слишком восторженная интонация. Разговоры — или даже чужие мысли — о близости или музыке вообще вызывают у него отторжение. Желчный мизантроп, эгоист с выжженной душой, уже кажется, не способный радоваться и даже улыбаться, всерьез озабоченный лишь проблемами своего пищеварения, он, увидев незнакомку, вдруг начинает фантазировать о цели ее путешествия, о ее гипотетическом любовнике-дирижере, придумывая на ходу ее жизнь, или возможно, очередную книгу. Коваленко играет ранимость героя и его непрерывную рефлексию глубинным планом — на поверхности не слишком симпатичная, но очень «творческая» личность. Он, как и все, приближаясь к закату земного пути, жаждет — быть может, неосознанно — подтверждения того, что жизнь прожита не напрасно. И в финале, она, выкрикивая последние реплики своего монолога — дарит ему это единственно нужное ощущение. Что он талантлив и достоин любви, что он единственный, уникальный и — ещё не конец. И сама она вместе с ним «полетела бы с радостью на любое безумство».

Сцена из спектакля.
Фото — Александр Коптяев

Этот ее взрыв чувств и ожидаем и внезапен одновременно. Марта недавно потеряла близкого друга, ещё не опомнилась от этой потери — нервы ее обнажены, чувствуется, что в обычной жизни она и сдержаннее и ироничнее — как удается актрисе рассказать это «между строк»? — и тут эта встреча в поезде… Для нее это тоже, быть может, главное событие в жизни, ведь его книги были с нею всегда, они написаны про нее, самые глубокие ее переживания угаданы писателем. Один из персонажей его книги даже болен счетной болезнью, которой страдает ее брат. Разве это случайность? Слово «hasard» с французского переводится не только как «случайность», но и как «судьба». Магнетически насыщенная и такая хрупкая, изысканная атмосфера спектакля соединяет эти два значения воедино, давая и нам почувствовать — и понадеяться — что случайностей в этом мире не бывает. А это понимание, как мне кажется, приходит уже к совсем взрослым людям.

Комментарии (4)

  1. Юлия

    Прекрасный спектакль. Замечательно тонкий текст. Спасибо!

  2. Лена Строгалева

    Чем драгоценен этот спектакль – тем, как в нем существует Марина Солопченко, которая, при богатстве своего диапазона и возможностей, существовала всегда чуть “над”, была героиней, красавицей, роковой, обольстительной, но – победительницей, но – исключительной, В этом же спектакле героиня снижается до “женщины”, но актриса выигрывает так много в этом снижении, исключительно много. А.Баргман словно знает какие-то магические слова,иначе как объяснить, что именно актрисы среднего возраста – оксана Базилевич в “семье Конвей”, теперь Марина Солопченко, в его спектаклях раскрываются абсолютно по-новому, рискуют, проговаривают то, что, казалось бы, стыдно и трудно проговорить актрисе, находящейся в сложном возрасте. Марина Солопченко играет женщину, которая осознает и понимает, что уже не так хороша как была в молодости, что уже – возраст, что время подбирается к ней, время, которое унесло ее друга. Ее жест – бессознательное прикосновение ладонью ко рту и лицу, слепое перебирание пальцами по лицу- в нем прочитывается тревога, страх, неуверенность, обреченность а еще,кажется – что-то от узнавания своего “нового” лица, к которому еще предстоит привыкнуть. Актриса очень тонко соединяет внутреннее и внешнее, состояние физического угасания, когда тоска по несбывшемуся острее всего, она играет это чуть иронично и ечально одновременно – это сквозит и во внешней небрежности – выбившихся прядях волос, чуть размазанной косметике под глазами, в одергивании жакета, и в то же время мы наблюдаем за молодостью души, живущей внутри, Внутренний монолог, в котором пребывают персонажи, делает возможным “публичное одиночество”, и, кажется, актриса так совпадает с героиней, что, вне мелодраматического сюжета, сильных драматических коллизий вдруг рождается что-то очень личное, глубокое, на проговаривание которого, на последнюю – откровенность решаются немногие. И это очень ценные минуты, очищенные от мелодраматичских сюжетов и драматических коллизий, когда такая актриса оказывается один на один с залом, сидящая на стуле посреди черной комнаты.

  3. Евгения Тропп

    Согласна, Марта – из лучших ролей Марины Солопченко.
    Актриса, для которой очень важна пластическая составляющая роли, которая так выразительна в танце, в пантомиме (вспомним, например, “Подвенечную фату Пьеретты” или давнюю Ласточку в “Сонате счастливого города”, отрывок из которой замечательно, драматично протанцевала Марина на вечере, посвященном 90-летию ТЮЗа), оказалась настолько точной и содержательной в сверхкамерном спектакле, на двух квадратных метрах сцены, где движения очень скупы.
    Конечно, здесь впечатляет режиссерский разбор и ходы,с помощью которых разговорная пьеса (даром, что это внутренние монологи – все же сплошь текст, никаких “реальных” событий) превращена в театрально насыщенное действие, где всё так важно – игра света, живое звучание музыки, поворот головы и ракурс, тень на стене и блеск глаз в зеркале. А актеры – за ними следишь, не отрываясь, так наполненно их существование. Как сложно, подробно, по миллиметру выстроено сближение героев: два человека, не вступая в прямое взаимодействие, постепенно оказываются в таком жарком поле обмена энергиями, что даже температура в зале повышается, и не потому что зрители надышали. У Солопченко и ее героини здесь ведущая роль, потому что именно Марта, оставаясь внешне спокойной, даже притворяясь дремлющей, посылает Полю тысячу импульсов в секунду. Писатель скучает, бесится от недовольства собой, раздражется, но вдруг – что-то начинает его притягивать в женщине напротив, тревожить, волновать, И вот уже эта тяга ощущается почти физически.
    Марта с ее мудростью, наблюдательностью, чуткостью, юмором, самоиронией, добротой и доверчивой верой – идеальный читатель и прекрасная женщина. Повезло этому Полю Парски!)))
    P.S. …Кому, как не театральному критику, понять чувства Марты: сидишь, бывало, где-нибудь напротив артиста (артистки), который (которая) и знать о тебе ничего не знает, а ты его (ее) уже уже пару десятков лет на сцене видишь, все роли знаешь наизусть, да еще и пишешь, и пишешь, и кажется, что знаешь всё об этом человеке, мучился всеми его муками, смеялся его смехом, а ведь всё это – иллюзия, фата моргана, морок и дым… И выходит этот артист (артистка, режиссер, художник…) из купе (маршрутки, самолета), и так и не успеваешь ему (ей) выкрикнуть всё то, что выкрикнула (спасибо Ясмине Реза!) Марта Полю на подъезде к Франкфурту…

  4. Алексей Пасуев

    А мои зрительские симпатии (без какого-либо приуменьшения актёрских заслуг Солопченко) всё же на стороне Коваленко. Какой тонкий именно что РИСУНОК роли. Когда Поль Парски медленно оседает на диванчик купе, кажется что его фигура в этот момент совершенно бесплотна – что это лёгкий карандашный набросок, пунктирный эскиз. Точно так же актёр выстраивает и внутренний монолог героя – прерывистый, хаотичный – не позволяющий составить о нём окончательного мнения. Персонаж проявляется медленно – как фотоснимок, но не сам по себе – а именно в этом своём, всё возрастающем, интересе к случайной попутчице (актёра – к партнёрше). Окончательное же раскрытие происходит только в финальной сцене – безоглядного синхронного броска героев (актёров) навстречу друг другу. И тут же занавес… Браво!

Оставить комментарий

Оставить комментарий
  • (обязательно)
  • (обязательно) (не будет опубликован)

Чтобы оставить комментарий, введите, пожалуйста,
код, указанный на картинке. Используйте только
латинские буквы и цифры, регистр не важен.

 

 

Предыдущие записи блога