Петербургский театральный журнал
Внимание! В номерах журнала и в блоге публикуются совершенно разные тексты!
16+

8 февраля 2019

ПРОЩАЙТЕ!

Юрския — Чацкий. «Горе от ума».
БДТ. Фото из архива журнала
 

Когда-то я написала: «Юрский — это наше всё». И жила с этим всегда. И окружающие часто говорили: «Видели тут намедни твое „наше всё“».

Я боялась того дня, когда это «всё» может закончиться.

Этот день настал. Сегодня. 8 февраля.

Умер Юрский.

Сказать нечего.

Реально — нет слов.

СМИ передают что-то про «Любовь и голуби». То есть уже сейчас многим не объяснить, что такое было для нас, для Ленинграда, это — ЮРСКИЙ.

Можно было остановиться на улице с кем угодно и поговорить: «Юрский».

Многолетний код, за которым — счастливая театральная юность и горделивое чувство превосходства над Москвой, и «тоска по лучшей жизни» здесь, на брегах Невы… Обморок Чацкого, старики Илико и профессор Полежаев, Мольер, прыгающая походка Фарятьева, Пушкин, Михаил Чехов, «Фиеста», Викниксор, Бендер, годы, жизнь. Когда-то Наталья Тенякова рассказывала мне, как пришла к своему мужу Додину и сказала: «Лева, я влюбилась». — «В кого?» — «В Юрского». — «Скажи еще, что в Иисуса Христа». И он успокоился.

Ничего смешного: Юрский был для нас небожителем.

Мы не прощали БДТ потери Юрского, а он сидел, помню, на похоронах Товстоногова в первой ложе, обхватив голову руками и глядя на декорацию своего «Мольера», в которой лежал теперь «король-солнце». Император, не позволивший вырасти в БДТ новому театру — его театру, театру Сергея Юрского. Через 20 лет он поймет и простит Гогу в книге «Товстоноговия». А тогда сидел, обхватив голову. И я смотрела на него, а не на почетный караул у гроба: моя драматургия, драматургия моего поколения была тут, в этой мизансцене…

Все не то… Это он умел прощаться и даже издал сборник поминаний ушедших. И он первый прислал стихотворный текст на смерть Володина. А теперь мы прощаемся с ним в дни володинского 100-летия. И ничего не сформулировать. Это он умел сказать так, что можно было расшифровывать без единой помарки, как это было с текстом про Эмилию Попову, его, Тузенбаха, Ирину…

Театр, настоящий театр, начался для меня в седьмом классе именно с Юрского. Его обморок на паркете фамусовского дома, и что-то там про «карету мне, карету». Точка моего невозврата, полуобморок восторга, начало юности. А столько таких семиклассниц на третьем ярусе становились поколением, для которого «Юрский» был тот самый код?

Театр абсурда начался с него же, потому что, едва ли не главный формалист тех лет, своим блистательным переводом «Лысой певицы» он открыл нам Ионеско (так, как мы студентами смеялись на читке, я не смеялась ни на одном спектакле по пьесам абсурда). И был стражем русской традиции психологического театра.

Мы говорим его словами, словами его книг и интервью. «Актер — дудка, пустота, гениальное подчинение. Счастье от того, что в меня дудят и звук издается», — четверть века цитирую его определение из нашего интервью. Вопрос задавала многим актерам, но так мог сформулировать только он.

А как, соединив две школы — товстоноговскую и эфросовскую, — сыграл старика в спектакле «Железный класс» по-клоунски азартно? Так, наверное, играл в учебной «Любови Яровой» профессора Горностаева.

Но я случайно видела еще и то, чего почти никто не видел.

Я видела, как Сергей Юрьевич произносит проповедь о Марфе и Марии в храме далекого северного сельского прихода. Совсем не уверена, что актер может и должен проповедовать в храме, и сам Юрский как-то говорил мне, что проба прочтения религиозной лирики в церкви не удалась, что-то будто отнимало у него голос, указывая: это не твое место. Но сама погруженность Юрского в дуализм Марии-Марфы, его размышления о том, что и в какой момент нужно человеку — быть ли Марией или чувствовать себя Марфой, — были глубоки и подлинны. Для него, Юрского, в этом дуализме живущего, бесконечно работающего и чувствующего себя проповедником и носителем веры, — абсолютно подлинны. И суть его проповеди, как я ее помню, была в этой постоянной смене себя с Марии на Марфу — в зависимости от сущностной и существенной необходимости в ту или иную минуту.

А это уж действительно — наше всё…

Теперь он скоро окажется там, близко к другой Марии. Он верил.

Здесь остаются Тенякова, Даша, внуки и все мы — с памятью о полуобмороке на третьем ярусе БДТ. А там, где теперь он, — та вторая реальность, в которой он так блистательно жил всегда, — мир волшебных звуков, чувств и дум.

Юрский по-прежнему наше всё и всё — наше.

«Когда-нибудь это случится», — говорила я себе в последнее время. И быстро отодвигала эту мысль. Лично мне (а таких, как я, на самом деле множество, по крайней мере в моем поколении) можно дышать, двигаться и думать, зная, что он есть. Пусть все в театре давно изменилось, пусть живу и дышу другими художественными категориями, но — в его присутствии. Потому что давно, когда он играл в БДТ у Товстоногова и снимался в «Шкиде» и «Теленке», читал «Онегина» и «Графа Нулина», а потом «Анну Снегину» и «Веселых нищих», когда написал свою книжку «Кто держит паузу»… короче, тогда все это выстроило во мне систему ценностей, образ мыслей и чувств… Юрский меня сформировал, я понимаю это и по сей день. И что бы он потом ни говорил, но красота свободного и яркого ума, но убийственное его обаяние, но сила личности, но хрупкая мощь таланта задали вектор восприятия, с которым так и живу.

По молодости же доходило до того, что мы в нашей студенческой компании даже говорили с его интонациями и беззастенчиво пользовались его жестами. Старик Илико, которого Юрский играл, будучи совсем молодым, пробегал по сцене смешным широким шагом, и мы — туда же. Бендер доставал из кармана несуществующее удостоверение члена профсоюза — и мы усердно складывали руки книжечкой при каждом удобном случае. Танго с папкой компромата на Корейко, манипуляция с онегинскими тростью и цилиндром, характерный «носовой» прононс и «завтракать будешь в ужин» (фильм «Республика ШКИД»)… нет, до преследований и записочек сырихи, к счастью, не доходило, но все признаки глубокой влюбленности, перешедшей впоследствии в стойкую любовь, были налицо.

Москвичка, я копила стипендии, ехала в Ленинград в плацкартном вагоне и чудом пробиралась в БДТ, куда в те годы выстраивались огромные очереди. А потом они приезжали в Москву, и мы подряжались дежурить у касс ночью — за это давали билеты в числе первых. А когда они уезжали, казалось, город осиротел, и долго не хотелось никого видеть.

Это Юрский своими ролями в театре и своими отдельными, блестящими спектаклями, которые создавал на эстраде, читая Пушкина и Бернса, Шукшина, Булгакова и Хармса, научил меня отличать свободное от угодливого, умное от глупого, значимое от многозначительного, обеспеченное парадоксальной формой от бесформенного.

Уже в Москве, когда сжег ленинградские мосты и трудно начинал в столице, начинал как бы заново, он окончательно стал сам себе хозяином. Я понимала, что это и хорошо, и одновременно плохо, что нет над ним больше авторитета, равного мощному Товстоногову, а с другими не складывается, что теперь окончательно он сам себе режиссер и художественные потери обязательно дадут о себе знать. Но все, что он дальше делал, было все равно необычайно значимо и интересно. Впрочем, в эпоху БДТ он успел стать не только суперактером. Он поставил «Фиесту» Хемингуэя и «Фантазии Фарятьева» Аллы Соколовой, нащупав и уверенно заявив совершенно новый театральный язык. Посмотрите запись «Фиесты» (я пересматриваю ее примерно раз в год) — какая чистая сценическая правда, какая свобода жить в аскетичной условной среде и создавать невесомый и одновременно мощный художественный объем!

Юрский долго играл исключительно талантливых героев, уникальных индивидуумов — именно он на запросы 60-х годов, на надобный тому времени тип героя отвечал наиболее ярко и убедительно. Но время менялось, понадобился герой из другой оперы. И вот уже в Москве, спустя долгие и смутные в жизни Юрского периоды, режиссер Кама Гинкас поручил ему роль человека совершенно обыденного и неталантливого — роль Тесмана, мужа Гедды Габлер в одноименной пьесе Ибсена. Как же он это сыграл, как вылепил эту жизнь тихо и некрасиво страдающего мужчины подле яркой женщины (верная подруга Юрского Наталья Тенякова была в этой роли неотразима)! Какой нерастраченный диапазон открылся у актера, которого все привычно считали протагонистом!

Потом он, спрятавшись за таинственного Игоря Вацетиса, начал писать пьесы, где постсоветский абсурд возникал во всем спектре горьких и остроумных подробностей. А еще снял роскошную картину «Чернов, Chernoff», смешную до колик и печальную до слез, где сам вновь решил побывать талантливым героем — его дирижер Арнольд был блистательным во всех смыслах. Время вязкого застоя и время бурного абсурда он равно чувствовал всеми нервными окончаниями. Он вообще ЧУВСТВОВАЛ, был, вероятно, куда более чутким и ранимым, чем со стороны казался, когда его авторитет и его гордое одиночество достигли таких масштабов, что создавали вокруг его фигуры некое поле тихого почтения.

Сейчас все будут говорить: ушла эпоха. Да, да, вне всякого сомнения. Но в этой фразе есть что-то тяжеловесное. А мне вот лезет в глаза сквозь наворачивающиеся слезы его молодая, необычайно гибкая и грациозная, танцующая фигура. Его особый, неправильный и зверски мелодичный голос. Курчавая шевелюра. Длинный нос Сирано, которого он так и не сыграл, а мог бы! Блеск его юмора и внезапные паузы, полные глубокой печали. Его легкое, легкое, несмотря на последующие наслоения, дарование. Таким и хочу запомнить… Прощайте, дорогой Сергей Юрьевич!

— Не будет больше Чацкого
Над светлою Невой, —

пели в капустнике Жука, прощаясь с Юрскими, уезжающими в Москву.

— Не будет больше Юрского
Над грешною землей.

«Над» — может, и будет…

С возрастом он стал глубоко верующим.

И дух его витает сейчас над нами, с интересом вглядываясь в неказистый облик оставленной им юдоли.

И сверху благословляет: живите дальше, если сможете.

А я уже устал.

Finita, fiesta.

Конец поколения.

Конец эпохи.

Несколько дней назад он сказал:

— Того Юрского, которого вы знали, больше нет. Он умер.

У него было это предчувствие, что жизнь уже прожита.

Бескомпромиссная, честная, требовательная к людям, к миру, к себе.

Парадоксальный, яркий, радостно звонкий и жесткий, пылающий и гаснущий, застегнутый и распахнутый, ни на кого не похожий.

Но все мои сверстники пытались походить на него.

Это был камертон нашего бытия. Мы проверяли себя по нему.

И ему уже никуда не выйти из нас. Мы пропитаны им насквозь.

Его непримиримой жаждой истины.

Мы не оставим тебя, Сережа.

Юрский период перетекает в вечность…

В именном указателе:

• 

Комментарии (5)

  1. Надежда Зайцева

    Марина, я из того поколения, которое, живет памятью о блистательных временах Чацкого, Илико, Виктора Франка, Мольера и Фарятьева… Студенческая наша юность, совмещенная с уборщицкой деятельностью в театре – возможность видеть спектакли и репетиции.. И счастье забежать на стоячую галерку и опять услышать последний монолог Эзопа или Генриха… Пятьдесят лет счастливого ощущения, что ОН есть. С концертами, книгами, спектаклями. Один Во Всей Вселенной. Вы нашли такие точные слова – спасибо Вам.

  2. Григорий Гольдман

    Он мелькнул, как волшебный вихрь,
    И умчался на небосвод…
    Он успел на последний выход,
    Превратившийся в уход…

  3. Надежда Таршис

    Необходимое сказано. Только страшно усмехнулся бы Сергей Юрский, прочтя (в чудесном тексте), что он “сжёг ленинградские мосты”. Вот уж абсурд на марше (который, конечно, веселить не обязан). Петербуржцу так не сострить никогда. Мосты остались, и Юрского город помнить будет.

  4. Майя Фолкинштейн

    Как вы можете вот так, сразу что-то говорить, что-то формулировать, какие-то красивые слова… Странно.

  5. Владимир Колязин

    Все что сказано здесь излито из души. Ведь Он (Юрский) как разноликий бог Аполлон чудесным жестом наполнял амфоры наших душ.

Оставить комментарий

Оставить комментарий
  • (обязательно)
  • (обязательно) (не будет опубликован)

Чтобы оставить комментарий, введите, пожалуйста,
код, указанный на картинке. Используйте только
латинские буквы и цифры, регистр не важен.

 

 

Предыдущие записи блога