Петербургский театральный журнал
Блог «ПТЖ» — это отдельное СМИ, живущее в режиме общероссийской театральной газеты. Когда-то один из создателей журнала Леонид Попов делал в «ПТЖ» раздел «Фигаро» (Фигаро здесь, Фигаро там). Лене Попову мы и посвящаем наш блог.
16+

12 октября 2020

НЕДОСКАЗКА…

«Все тут».
Школа современной пьесы.
Идея, композиция и постановка Дмитрия Крымова, художник Мария Трегубова.

У каждого художника наступает время своего «Амаркорда». Особенно если он лирик. У несомненного лирика Дмитрия Крымова это время не могло не прийти. «Я вспоминаю…»

Спектакль принципиально бесструктурен и предельно свободен. Попробую-ка и я почувствовать себя свободно, не думать о форме и логике… Как пойдет — так пойдет.

Сцена из спектакля.
Фото — Александр Иванишин.

И да, тут будет много местоимения «я». Потому что спектакль не просто от первого лица: в нем ходит мешковатый и в очках Александр Овчинников, изображающий Дмитрия Крымова. Вот и я тоже выхожу исключительно от своего лица.

На спектакле он сидел за мной и иногда всхлипывал. Мы с Димой Крымовым, кажется, ровесники, так что очень это всхлипывание понимаю: становится все горше и больнее вспоминать прошлое, детство, родителей, кресло, под которым стояли твои игрушки (на сцене его точная копия, и это обязательно отмечено в спектакле — копия, чтобы никакой имитации, все открыто). Попадая в город своего детства, я стала вдруг много плакать. Прямо, знаете, на берегу речки — о том, что жизнь прошла, и о невозвратимости «нашего городка»… Вот ведь еще недавно все было впереди, ты шел из школы по этой корявой мостовой (ее так и не отремонтировали за полвека), и все были тут, и «Просыпайся, Эмили, пора в школу!». А теперь ты вроде такой же, и чувствуешь все так же, но никакого «все впереди», и никто (никто!) не скажет уже «Просыпайся, Эмили, пора в школу». В этом всем ужасная несправедливость, и очень страшно чувствовать прикосновение всепожирающего Хроноса… (Тут из глаз моих по-клоунски брызжет вода, как в спектакле Крымова, когда речь заходит о слезах и ему надо на всякий случай остранить сентиментальность и лиризм цирковым штампом, чтобы не казаться уж совсем чувствительным. Но эти намеренные струи делают эмоцию еще сентиментальнее, потому что понятно — он клоунадой прикрывается.)

М. Смольникова (Скегина), А. Овчинников (Ведущий).
Фото — Александр Иванишин.

Чтобы все-таки было понятно. Крымов берет «Наш городок» Торнтона Уайлдера — не пьесу, а спектакль театра Arena Stage, который увидел в 1973 году (насколько имитирован американский спектакль — не скажу, он помнится просто как факт: первый виденный американский спектакль). На него следующим вечером молодой Дима Крымов повел маму и папу (из-за разбитых дверей появляются условные Анатолий Васильевич Эфрос и Наталья Анатольевна Крымова — Павел Дроздов и Татьяна Циренина). Когда не стало Эфроса, его друг Михаил Туманишвили привез в Москву в качестве поминания свой «Наш городок» (тот изумительно грациозный спектакль о довоенном грузинском городке, видимо, в силу обстоятельств, Крымов совсем не помнит, потому идет не имитация, а такая эстрадная «грузинщина», на Туманишвили совсем не похожая). И снова они с мамой сидели в зале и смотрели на жизнь и кладбище городка, на сей раз грузинского…

Идея и структура пьесы Уайлдера дает право вместить «туда» всех своих — не только родителей, но бабушку и дедушку, а можно вписать и свежие воспоминания о том, как развеивали не так давно прах верного эфросовского оруженосца Нонны Скегиной. А можно сыграть сцену из не вышедшего в ШДИ спектакля («А, может быть, мы покажем вам из нашего последнего спектакля?»). ШДИ для Крымова тоже кладбище. Там похоронены его спектакли, там осталось кресло из квартиры родителей.

Все это и есть мир спектакля. Крымовское «смиренное кладбище». Ему хочется к своим, и когда в финале умершая в родах Эмили, побывав дома, на этом свете, возвращается в мир мертвых, повторяя «Я хочу вернуться!», — это главные слова. Среди Гиббсонов и Уэббов стоят Эфрос, Крымова и Скегина, а Дмитрий Крымов хочет вернуться к ним, они «все тут». С другой стороны, «все тут» — это не «там», это про то, что все ушедшие тут, с нами, в памяти.

Спектакль не вызывает, кстати, хлюпанья носом, не будит собственных воспоминаний и боли, он, начавшись как «Наш городок», рассыпается на номера, аттракционы. Мария Смольникова изумительно «косплеит» Нонну Михайловну Скегину. В золотом пиджаке она врывается в «Наш городок» рассказать об Эфросе, а самой сильной сценой становится развеивание ее праха над могилой Эфроса, когда из трубы вылетает струя мелкого золотого дождя — словно осыпался/рассыпался пиджак неугомонной Нонны. Безумный клоунский глаз Смольниковой, речь Скегиной, перемежающаяся феней и матом, пробросы типа «Отец правду искал, а ты там что-то имитируешь», желание поведать миру скрипучим голосом все и сразу про Анатолия Василевича — по сути, все это становится лирическим центром спектакля, золотой его серединой в прямом и переносном смысле. Может, потому, что это недавнее, а может, потому, что ее-то, Скегиной, память об Эфросе была живой и яростной, она с этой памятью прошла десятилетия, это было постоянное «я помню».

Сцена из спектакля.
Фото — Александр Иванишин.

Спектакль прекрасен обаянием седобородого Александра Феклистова (Помощник режиссера), сценическим юмором и красотой общей картинки (Мария Трегубова). Все засыпано черным прахом, слева — обгорелая мебель, по сцене пробегает живой кот и порхают живые голуби, живое и мертвое, театральное (которое на самом деле живее кота и голубей) вступают в прямой контакт — как миры в пьесе Уайлдера, единые и не слышащие друг друга…

Посреди спектакля вставным номером идет сцена из последнего (неосуществленного) спектакля Крымова в ШДИ. И огромный, в два человеческих/актерских роста, Чехов (Павел Дроздов) встречается на каторге с Сонькой Золотой Ручкой (Софья Ивановна Блювштейн, знавшая несколько языков). Он записывает ее монолог, виртуозно сыгранный все той же Смольниковой: фразы Нины, Аркадиной, Треплева и кого-то чеховского еще взболтаны в феерический коктейль и запечатаны фразой «Мое имя на обложке можешь не упоминать». Эксцентрическое сценическое эссе о неисповедимости творческих путей.

В спектакле столько аттракционов, что я не всхлипывала и не вспоминала свое детство, хотя синхронность художественных впечатлений наших с Димой Крымовым абсолютна: я видела не только «Наш городок» Arena Stage, но и «Наш городок» Габриадзе/Туманишвили. И вот уже три дня не «я вспоминаю…», а «я думаю…».

Думаю, что за последние годы я не видела более откровенного и вдохновенного спектакля о неосуществимости себя, своего замысла, своего театра, не видела более лирически отважного спектакля о прекрасном собственном косноязычии и о несовершенстве театра, чем крымовское «Му-Му». Вот там сердце щемило. Потому что все было не впрямую, а через тучу каких-то опосредований. И за всем этим был лирический герой — Дмитрий Крымов. Лирика пряталась и потому была слышна. Всегда ведь — что прячется, то и слышнее.

Во «Все тут» все предъявлено и выговорено: вот я «в трусах и майке», вот я взрослый — в мешковатом свитере. Вот мой дедушка, о котором я ничего не знаю, знаю только, что он был рыбак (дедушка крутит большую блестящую рыбину). А вот бабушка, она пела революционные песни… Битов когда-то писал в том роде, что есть два способа остаться неузнанным: это полная закрытость и полная открытость. Крымов как бы открывается, выводит себя, но прикрывается трюком и театром. И остается неузнанным.

М. Смольникова (Сонька), П. Дроздов (Чехов).
Фото — Александр Иванишин.

У каждого свой «Амаркорд» и свой «Наш городок». У Феллини — как у Феллини, у Тарковского — как в «Зеркале», у Габриадзе — через Борю Гадая. Наш городок Феллини и Тарковского — в пронзительной (вода, брызни на это выспреннее слово!) точности и отважности воспоминаний, восстанавливающих первую реальность. Первая реальность, вытащенная из воспоминаний, становится второй, принимающей форму первой. Вот как-то так. Выговорила. Му-му. Габриадзе превращает себя в птичку, и тем больше здесь становится лирики и поэзии, тем больше авторского «я», тем свободнее его полет в «нашем городке», чем меньше первая реальность обременяет его. Му-му.

Крымов как будто говорит о детстве и о себе, но выбирает «нашим городком» реальность театра. Он впускает туда себя-персонажа и как будто предельно открывается этим alter ego, но в этой открытости (я думаю…) он очень закрыт. В спектакле чемодан с его игрушками оказывается пуст («Где клоун?..»). Думаю, он имел в виду понятный образ исчерпанности детства, а получилось, что мало что сохранилось в чемодане воспоминаний. Или настоящий чемодан с человеческими воспоминаниями стоит на антресолях, а нам вынесли тот, где хранится театр.

Думаю, этот спектакль будет понятен очень небольшому числу театральных людей пожилого возраста, тем, для кого что-то значат имена Эфроса, Крымовой и — что еще сложнее — Скегиной. Узнают ли те, кто помнит Эфроса и Крымову, что-то, кроме того, что они — родители центрального персонажа? Сомневаюсь. А о театре и его прелести и вдохновении узнают много. Почувствуют.

Ведь мы там, где наши истинные желания. И, говоря одно, выговариваем другое. Думаю, что настоящая лирика связана у Дмитрия Крымова с эксцентрической природой театра, которую он знает, чувствует и создает. Она — его первая реальность. Про театр сказано больше, чем про папу и маму, бабушку и дедушку. О них, собственно, ничего и не рассказано. Му-му…

В общем, Крымов — как бы не Гришковец. Согласитесь, мысль богатая и оригинальная. И вторая, не менее богатая: обнажение театра в этом спектакле сильнее обнажения памяти. Все тут, в театре…

Сцена из спектакля.
Фото — Александр Иванишин.

Комментарии (2)

  1. Ольга

    Все верно, Марина, со всем согласна. Только для меня это не недостаток. Да, Эфроса и Крымовой в спектакле нет, они лишь обозначены. Нонна Михайловна есть, и через нее понятно очень многое, думаю, и для тех, кто не знал ее. А главное сказано через театр, и, по-моему, это прекрасно. Остальное дается на откуп воображению и личной памяти каждого.

  2. Надежда Таршис

    Сверх-идея спектакля – лопнувшая струна, разделяющая прошлое и настоящее. Главный герой (“все”) – кладбище. Именно на нем оказываются и люди, и искусство. Вот было живое – и вот мертвое. О том же и Уайльдер. Режиссер борется за живое, удерживает его. Нет и нет мертвому окоченению. Поэтому спектакль любой ценой должен быть, а не казаться. Он есть, он бытийствует – во всех своих шероховатых переключениях, от прямого гаерства до тонкой психологической игры. Финальный кусок, вновь “из Уайльдера”, может быть, велик,слишком “в тему”. Так показалось на дневном спектакле, на новой для москвичей сцене. Но вечером, небось, всё собралось и сложилось. В спектакле намыто золото высокой театральной пробы, спектакль взмывает в высоту. В этот кульминационный момент аплодисменты были даже и немыслимы. Дмитрий Крымов пробился-таки куда-то в такое… Как хорошо, что Крымова и Эфрос – тут чистый театральный знак. И все-таки: для меня был момент узнавания. Именно в “Н.А. Крымовой”: редкое сочетание света – и некоего внутреннего отпора… Или почудилось.

Оставить комментарий

Оставить комментарий
  • (обязательно)
  • (обязательно) (не будет опубликован)

Чтобы оставить комментарий, введите, пожалуйста,
код, указанный на картинке. Используйте только
латинские буквы и цифры, регистр не важен.

 

 

Предыдущие записи блога