Петербургский театральный журнал
16+
ПЕРВАЯ ПОЛОСА

21 апреля 2016

ЛЮБИТЕ ЛИ ВЫ ДЕТЕЙ

«Князь». Опыт прочтения романа Ф. М. Достоевского
«Идиот».
Театр «Ленком».
Режиссер Константин Богомолов, художник Лариса Ломакина.

История получилась довольно камерная, не романная: из всей россыпи героев Достоевского осталось лишь несколько человек, а все фабульные нюансы и сюжетные линии свелись к одной — страстям вокруг Настасьи Филипповны. Впрочем, речь, естественно, не о том, что ленкомовский «Князь» свел сложную структуру и философскую внушительность романа к мелодраматической коллизии; спектакль Богомолова, скорее, о тех чувственных метаморфозах, продукт которых — советско-российский человек начала XXI века, воспитанный одновременно на болезненных откровениях классической литературы и инфантильной сексуальности современной поп-культуры.

Декорация Ларисы Ломакиной — тоже об этом странном скрещении: серые величественные стены графской гостиной с непременным камином в глубине наполняются, например, искусственными, картонными, ярко зелеными деревьями, заставляя вспомнить школьные зимние сады или унылую герань в облезлых горшках во всяческих казенных учреждениях. Собственно говоря, графская гостиная, на самом деле, и есть такое вот учреждение — то ли отделение милиции, то ли ФМС. Приезжий князь с серым шуршащим пакетом в руках оказывается здесь с конкретной целью: Епанчин в служебном мундире с погонами деловито штампует бумагу, благословляя этого мутного Тьмышкина (имена собственные в спектаклях Богомолова нередко подвергаются иронической трансформации) на временное пребывание в столице. Военизированная казенщина этого мира — еще одна из красок спектакля: почти все мужчины, кроме самого князя — в погонах, а одним из главных действующих лиц становится не самый заметный у Достоевского Фердыщенко (Алексей Скуратов), в версии Богомолова — сотрудник детской комнаты милиции. Впрочем, это соседство, сращение штатского и военного — лишь эпизод, не становящийся существенной частью содержания спектакля, в котором много таких «обманок», дробящих структуру и затуманивающих ясность высказывания.

И. Агапов (Иволгин), А. Збруев (Рогожин).
Фото — архив театра.

Не зря многие вспомнили про «Турандот» — странный, интересный и страшный спектакль Богомолова, проживший очень недолгую жизнь на сцене Театра имени Пушкина. Дело не только в формальном сходстве (если в том, пушкинском, спектакле режиссер соединял итальянскую сказку с «Идиотом», то здесь в сюжет Достоевского встроен текст из новеллы Томаса Манна «Смерть в Венеции»), но и, в первую очередь, в том болезненном переплетении вожделения и смерти, которое пронизывает оба спектакля.

«Князь Тьмышкин прибыл из Трансильвании» — шутливый начальный титр спектакля, по сути, задает тему и главную характеристику всех персонажей: так или иначе, «Князь» — история про вампиров. Про мертвечину. Про преждевременную старость, про старость, присасывающуюся к молодости, про романтизированную стараниями большой литературы педофилию, про жизнь, уставшую жить. Есть ощущение, что все здесь — люди, обменявшиеся возрастом (генеральша Епанчина еще молода, а дочь ее Аглая в исполнении Елены Шаниной постарела и растолстела), просто забыли умереть, живут и живут. В романах Достоевского в первую очередь умирают дети. И эту культурную мину, заложенную Достоевским, Константин Богомолов обыгрывает особенно жестко. Историю о смерти Илюши Снегирева (из «Братьев Карамазовых»), здесь замененного на Ганю Иволгина, просто и без эмоций читает Виктор Вержбицкий, а роль его отчаявшегося отца чуть опереточно исполняет Иван Агапов. Монолог Вержбицкого заканчивается отрывками из документальных, видимо, интервью с детьми 3–10 лет, умирающими в хосписе (на стене титр: «Телелюди любят совать детям в рот свой микрофон»), призывающими, в общем, забыть их и дать спокойно умереть. Достоевский писал о пресловутой слезинке ребенка, которой не стоит гармония мира, спектакль Богомолова — о том, как дряхлый, агонизирующий, отнюдь не гармоничный мир этой слезинкой (и не только слезинкой) питается, наслаждается, развлекается. Такой вот, педофильский, способ выживания.

К. Богомолов (Тьмышкин), А. Виноградова (Настасья Филипповна).
Фото — архив театра.

Ясная мысль спектакля заявлена, впрочем, с самого начала — еще первыми корчами князя при виде безупречного портрета ясноглазой девочки со светлыми локонами. Жизнерадостной песней Валентины Толкуновой «Кабы не было зимы…» из всеми любимого мультика про «Простоквашино». Да и в самом слове «удочерить», эвфемизме, с помощью которого торгуются за Настасью Филипповну, много лицемерного разврата. Сама Настасья Филипповна (Александра Виноградова), высокая подтянутая девушка с бесстрастным лицом, существует в двух режимах. По большей части — в режиме окарикатуренного ребенка: шепелявит, надувает губы, сюсюкает, становится на колени, сжимает в руке синий шарик. В сцене дня рождения, когда песенка о пешеходах, которые неуклюже бегут по лужам, уже отзвучала, Настасья Филипповна произносит монолог об отце и о том, что сталось с ней после его смерти, — и слушать его в таком вот «детском» исполнении практически невыносимо. Второй режим — режим ушлой молодой содержанки, с легкостью управляющей этой сладострастной публикой из «санатория для поживших».

Сама история развивается в этом спектакле, в общем-то, номинально. Метаморфоза случается, пожалуй, только с самим Тьмышкиным (хотя Константин Богомолов не играет, а только обозначает уже свершившуюся деградацию своего героя): и если в начале казалось, что между князем и людьми со стертыми лицами и в погонах есть какая-то сущностная разница, то во втором понимаешь, что нет: «Моча князя была такой же чистой, как его душа», сообщает титр, иллюстрируя сцену медового месяца Тьмышкина и Аглаи на берегу Клязьменского водохранилища.

Спектакль, тихий, медленный в первой своей части, набирает свойственную многим спектаклям Богомолова фарсовость во втором акте. И все-таки запоминается не целое, а в первую очередь крупные планы. Монолог Виктора Вержбицкого (Тоцкий из «Идиота» превратился в Аушенбаха из Томаса Манна) о болезненной депутатской любви к тайскому мальчику. Крик души Аглаи — Елены Шаниной, настойчиво заявляющей о своих молодых желаниях. Монолог, медленный, как будто все время стремящийся оборваться, о смертной казни, который Александр Збруев (Парфен Рогожин) цедит с мертвенно-бледным лицом, с безвольно опустившимися руками.

В этом спектакле, словно не выбравшем одну-единственную интонацию для разговора, со сбитым темпом и как будто бы необязательными деталями и прибавлениями, есть редкого роскошества пустоты и паузы. Как молчит Збруев под песню Утесова про синее море, как деловито осматривает и кидает в камин детские вещички Фердыщенко, как вызывающе пустынна сцена в финальном эпизоде под залихватский первосентябрьский хит «Из чего же сделаны наши мальчишки». Весь ленкомовский «Князь», во всех своих аспектах, в том числе и в инфантильно-официозной музыкальной подборке, говорит только об одном — о бесконечном умирании мира, истово и беспредельно отправляющего священный культ детства.

В указателе спектаклей:

• 

Комментарии (4)

  1. Некто

    Все понимали, что прекрасному Ленкому уже никогда не оправиться от фатальных трагических потерь и потрясений. Угасать и уходить можно гордо и с достоинством. А можно вот так – в омерзительных гримасах и жалких конвульсиях.

  2. Анна Сверд

    За последнее время театральные критики превратились в “оценщиков из городского ломбарда”, попросту – людоедов, большой привет Шварцу. На что, собственно, и рассчитывает подобная режиссура. “Merdre”, господа, как говорил незабвенный Убю…

  3. Юлия

    Вношу предложение:пусть правнук Достоевского сам лично просматривает “Князя”.И пусть будет по слову его.

  4. Сергей

    Юлия, а кто такой “правнук Достоевского”, чтобы оценивать спектакли?

Оставить комментарий

Оставить комментарий
  • (обязательно)
  • (обязательно) (не будет опубликован)

Чтобы оставить комментарий, введите, пожалуйста,
код, указанный на картинке. Используйте только
латинские буквы и цифры, регистр не важен.

*

 

 

Предыдущие записи блога