С появлением спектакля Романа Габриа «Петруша, сын ли ты мой или нет?», в основе которого роман «Бесы», в театре «Мастерская» фактически создан прецедент появления малого театрального собрания сочинений по произведениям Ф. М. Достоевского на одной сцене! «Идиот. Возвращение», «Братья Карамазовы», «Преступление и наказание. Девять дней Родиона Романовича Раскольникова», «Иван и Черт», «Кроткая». И вот шестой спектакль по Достоевскому.

Это прочтение «Бесов» совершенно нестандартное, нетрадиционное и авторское высказывание. Это ни в коем случае не иллюстрация текста, скорее, острый поединок с ним, спор и попытка раскрыть в нем что-то до сегодняшнего дня почти незамеченное. Подзаголовок к спектаклю — «русское дельарте». Жанр навевающий воспоминания о фильмах Балабанова, где русская и российская жизнь населена действительно страшноватыми масками, орудующими среди кромешной разрухи и нелюбви. Заголовок высвечивается на заднике как будто стерильного черного кабинета, в котором происходит все действие спектакля, эдакой камеры обскура, созданной художником Николаем Слободяником в самом начале этого большого, мрачноватого, но очень бодрого театрального комикса. Режиссер и художник увидели героев в гротескном гоголевском освещении, где непонятно — чудовищно страшны они или гомерически смешны и абсурдны. В первых двух актах нет никакой психологии, молодые и красивые артисты Мастерской выходят в до неузнаваемости изменивших их облик масках. Девушки здесь превращаются в семинаристов и стариков, молодые герои в полоумных старцев, обезьян и картонных офицеров. Порой кажется, что на сцене не актеры, а куклы. Но это не так. Удивительно, как режиссер Роман Габриа настолько сплотил актерскую компанию спектакля. В любой, даже самой отчаянный режиссерский ход актеры бросаются очертя голову и работают с полной самоотдачей, убеждая и оправдывая порой очень спорные решения. Бесы высвечиваются в этой камере-обскуре, как на негативе, один другого колоритнее.

Режиссер выбрал за основную сюжетную только линию взаимоотношений старого либерала 1840-х Степана Трофимовича Верховенского и его сына — Петруши Верховенского. Роман Габриа сделал это радикально, вычеркнув из своей инсценировки главного героя Достоевского — Ставрогина, Хромоножку и Варвару Петровну, мать Ставрогина и подругу Степана Трофимовича.

Действие этого спектакля движется лихо — от одного комического этюда к другому, травестируя и высмеивая всех и вся. Глупый старик Верховенский (Арсений Семенов) и его конфидент друг Антон Лаврентьевич (Ксения Морозова) — на него и заменена Варвара Петровна — никак не может взять в толк, как из его сына получился странный гуттаперчевый денди, двоящийся в процессе спектакля на четверых (Петрушу Верховенского играют: Марина Даминева, Алексей Ведерников, Илья Колецкий, Глеб Савчук) — хлестаковствующего неврастеника денди в цилиндре (Илья Колецкий) сменяет здоровый детина (Алексей Ведерников), который во втором акте в форме красного комиссара методично и внятно в диалоге с обезьянкой (изображающей толпу, народ, готовый на все, лишь бы была команда сверху) разъяснит катехизис революционера, параллельно с ним Верховенский-младший явится в виде эмансипированной эротоманки (Марина Даминева), соблазняющей тупого вояку Эркеля (Ричард Ардашин) чем-то в этой трактовке напоминающего Ноздрева из «Мертвых душ».

Все это гротескное карнавальное веселье на грани фола, которое устраивают бесы, а все герои этого спектакля ими и являются, искушая, забавляя и раздражая друг друга, а заодно и зрителей в зале, оборвется созданным в совсем ином регистре третьем акте, состоящем почти только из одной исповеди Верховенского-старшего. Артист Арсений Семенов, произносит фактически получасовой монолог, в котором старый, большой Верховенский ищет успокоения души, успокоения своей совести. Шутки куда-то испаряются, и кончается спектакль на очень высокой ноте, вполне соотносимой с тем ужасом и тоской, которую навевает открытая впервые Достоевским бесовская подкладка русской революции.