О четвертой режиссерской лаборатории «Сандро» в Государственном русском театре драмы имени Фазиля Искандера

Ежегодная режиссерская лаборатория «Сандро» в Государственном русском театре драмы имени Фазиля Искандера (Сухум, Абхазия) в этом году совершила маневр, который можно назвать радикальным. Проект, в результате существования которого на сцене появились такие знаковые работы, как «Электра», «Рассказ мула старого Хабуга», «Пастух Махаз» и «Земляника», на этот раз решительно развернулся к глобальному масскульту. Тема «Кинокартины» стала для театра диагностикой: насколько жизнеспособна национальная сцена в диалоге с голливудскими сюжетами, и не растворяется ли «гений места» в универсальных матрицах?

По словам генерального директора театра Ираклия Хинтба, цель лаборатории — «поиск новых идей и жанров, а также расширение зрительской аудитории». Однако за этим менеджерским определением скрывается более глубокая проблема, которую Хинтба признает открыто: «В Абхазии кризис режиссуры, нам нужны новые, молодые кадры». Нынешняя лаборатория, завершившаяся 5 февраля, стала попыткой этот кризис преодолеть, столкнув пластичную труппу РУСДРАМа с тремя разными режиссерскими школами и одним внутренним «вызовом».

Сцена из эскиза «О, где же ты, брат?».
Фото — архив театра.

Одиссея Коэнов: праздник непослушания

Первое место — Алексею Золотовицкому (окончил мастерскую Олега Кудряшова, РАТИ-ГИТИС) с эскизом «О, где же ты, брат?» по сценарию братьев Коэн — главная сенсация лаборатории. Золотовицкий, отметивший, что «Гомер и братья Коэн — это пластичный материал», сделал ставку на музыкальность и авантюрный дух «Одиссеи». В пространстве театра, которое в последние годы неуклонно тяготеет к жесткой дисциплине формы, коэновский драйв позволил артистам «выпустить пар».

Зритель безошибочно выбрал не концепт, а живую игровую стихию. Однако здесь и кроется мое первое авторское сомнение: не является ли эта легкость Золотовицкого лишь временным «праздником непослушания», возможным только в условиях стерильной, почти лабораторной дисциплины, выстроенной Ираклием Хинтбой? Сам директор, вероятно, возразил бы: без этого «льда» и каркаса никакой полет невозможен — артисты бы просто развалились, не имея опоры. И в этом есть своя пугающая правда: возможно, нынешний профессионализм РУСДРАМа — это и есть дисциплина как высшая форма свободы. И все же, глядя на сцену, я невольно задаюсь вопросом: не задушит ли со временем этот безупречный аппарат саму потребность в импровизации?

Интеллектуальное «серебро»

Второе место — Георгию Суркову (окончил мастерскую Михаила Груздова, Рига) с эскизом по пьесе Ясмины Резы «Бог резни» — это «серебро» с привкусом тревоги. Сурков предложил театру материал, являющийся эталоном европейской интеллектуальной драмы, требующей виртуозной микропсихологии. Труппа справилась с этим вызовом блестяще, продемонстрировав ту самую «калибровку» актерского аппарата, о которой так заботится руководство.

Как отметила руководитель лаборатории Ольга Никифорова, «первое, что должен сделать режиссер, это понять публику». Сурков публику понял, предложив ей комфортный, умный, но абсолютно «универсальный» продукт. И здесь — мое второе сомнение: не становится ли этот путь к профессионализму через освоение европейских хитов попыткой сбежать от неуютных смыслов собственной культуры? Я понимаю логику театра: чтобы играть Искандера на мировом уровне, нужно сначала овладеть языком Ясмины Резы. Это строительство «современной теплицы» для национальных смыслов. Но не рискуем ли мы вырастить в ней цветы, которые потеряют запах чегемской пыли, став слишком правильными и предсказуемыми?

Свой среди чужих: нерв «Джокера»

Третье место — ведущей актрисе РУСДРАМа Мадлене Барциц (мастерская Олега Долина и Валерия Саркисова, ГИТИС) с эскизом по фильму «Джокер». Это стало самым живым нервом проекта. Хинтба подчеркнул: «Моя задача — чтобы в театре росли не только актеры, но и режиссеры». Работа Мадлены — это своеобразный «побег» из-под диктата выверенной «мужской» режиссуры в зону личного, почти физиологического переживания.

Сцена из эскиза «Крестный отец».
Фото — архив театра.

Тот факт, что «Джокер» Мадлены обошел работу опытного Романа Габриа (окончил мастерскую Григория Козлова, Санкт-Петербург), — важнейший симптом. Четвертое место Габриа с «Крестным отцом» стало сюрпризом. Режиссер надеялся, что «идея сосредоточиться на свадьбе, показать танцы и местный колорит поможет связать это с кавказской культурной традицией». Однако это обернулось тем, что я бы назвал эстетической тавтологией. Зритель увидел в этом лишь пародийное отражение собственной повседневности. Я отдаю себе отчет, что такая жесткая оценка приглашенного мастера может ударить по репутации театра как гостеприимной площадки. Но не будет ли еще большим ударом для РУСДРАМа соглашаться на роль «этнографического заповедника»? Оказалось, что «Джокер» сухумскому зрителю сегодня ближе, чем попытка заезжего режиссера эстетизировать местный быт.

Итоги по гамбургскому счету

Наблюдая за тем, как функционирует механизм нынешнего РУСДРАМа, я задаюсь вопросом: может ли «свободный полет» артиста существовать без этого жесткого, иногда доходящего до диктата, директорского каркаса? Не слишком ли ровно поклеены эти «интеллектуальные обои»?

Этот внутренний спор между порядком и хаосом, между европейским лоском и чегемской пылью не имеет однозначного решения. И, возможно, именно то, что РУСДРАМ заставляет нас мучиться этими вопросами, и есть главный признак его творческого здоровья. Мы больше не можем позволить себе вежливые аплодисменты; этот театр заслуживает разговора по гамбургскому счету.

Театр жив, пока он вызывает желание не только восхищаться его полировкой, но и тревожиться за его будущее. РУСДРАМ сдал экзамен на «современность». Впереди — самое сложное испытание: не потерять за блеском новых форм ту самую «непричесанную» правду искандеровской мысли, ради которой все это и затевалось. Но об этом мы, очевидно, будем говорить уже в связи с другими премьерами сезона.