«Les Aveugles». По пьесе Метерлинка «Слепые».
Постхор attaque de panique на Новой сцене Александринского театра.
Режиссер Артем Злобин, художник Алена Ромашкина.

attaque de panique — концептуальный культурный проект, называющий себя «постхор», современный музыкальный феномен. Дерзкий и провокативный молодой коллектив активно создает собственный музыкальный и визуальный облик: яркие индивидуальности организуют массу в белых одеяниях — смирительных рубашках, поющую в собственных аранжировках современные популярные песни. Они — эстеты и концептуалисты, избирающие главной задачей отражение действительности. Хор беспрестанно работает с современным культурным кодом, как бы задавая вопрос: «Какая она, сегодняшняя музыка, и каков он, человек, который ее слушает?»

Сцена из спектакля.
Фото — архив театра.

Жанровое определение «Les Aveugles» не поддается точной характеристике: это и не спектакль, и не концерт, и не перформанс. Сохраняя идентичность, постхор вступает двумя ногами на поле театрального искусства: «Les Aveugles» — работа постхора в соавторстве с театральным режиссером Артемом Злобиным и его командой (художник Алена Ромашкина, художник по свету Наталья Тузова, грим Инессы Ко), со-творческое высказывание, основанное на симбиозе стилей двух ярких эстетских коллективов. Чуждая attaque de panique идея обращения к драматургическому материалу и, казалось бы, чуждое для выпускника мастерской Л. Эренбурга обращение к символистской пьесе рождают точно подобранную театральную форму, в которой каждая из «сторон» коллаборации не только не станет жертвой компромисса, но и сможет создать многослойное, многоплановое театральное действо.

«Les Aveugles» — многослойное и многосоставное действо, насыщенное образами-символами, в расшифровку которых постоянно втягивается зритель. Артем Злобин, составляя из 13 песен из репертуара attaque de panique целостный сюжет, обрамляет их: поскольку аудиальный слой становится главенствующим (авторские аранжировки задают иные смысловые акценты для популярных песен, а сам способ исполнения — акапельный — создает полноценный образ символистского хора, в котором каждый из участников подчинен задаче воплотить состояние внутреннего мира), на экран выводится текст пьесы, ранее записанные видео (напоминающие больше кадры из артхаусного кино). Каждая из песен становится отдельной картиной-эпизодом с закрепленным действием исполнителей, воплощающим состояние героя-хора (в роли исполнителей — исключительно хористы attaque de panique). Режиссер не сглаживает швы между сценами-картинами: хористы между песнями могут, например, перемещаться по сцене-яме (пространство представляет собой углубление: «слепые» как бы погребены), меняя мизансцену, собираясь в общее масштабное симультанное полотно, а пластика (хореограф Александр Челидзе) и аранжировки образуют общую атмосферу гнетущего ощущения потери почвы под ногами. Режиссер, не стирая грани между театром и музыкой, находит точную роль для хора и его композиций в общей картине мира.

Сцена из спектакля.
Фото — архив театра.

Артем Злобин работает с метерлинковской символистской пьесой «Слепые», закономерно обращаясь к канонам символистского театра. Бодлеровская идея «театр — синтез искусств, а музыка лежит в основе синтеза» точно соотносится с распределением сил, механизмом действия «Les Aveugles». Злобин, соблюдая закон действенного анализа и сохраняя свой кинематографичный стиль, вплетает репертуар attaque de panique в «Слепых» Метерлинка, как бы замещая текст пьесы (но сохраняя драматическое действие) текстами песен и сменой интонаций. Все герои пьесы обобщаются, каждый из них становится частью хора, текст Метерлинка не звучит со сцены совсем, но фрагментарно появляется на экране-заднике: крупными субтитрами, обозначая ключевые вопросы, заданные драматургом, реплики героев, их состояния. Музыка здесь, по законам символизма, замещает бытовой текст, проговаривание.

Одним из своих постулатов attaque de panique избирает слово Déclaration — декларация, высказывание. В случае с «Les Aveugles» высказывание соединяется с символистской декламацией — обретает театральную форму. Одетые в белые «смирительные рубашки» и белые чепчики хористы с «мертвенным» гримом становятся обезличенной безжизненной массой, «плачущим хором голосов». Злобин следует заданной концепции — каждая из 13 «картин» «Les Aveugles» становится почти неподвижным театром. Реальность, которую мы можем сопоставить с движением как таковым, отменяется, мы замираем перед тайной бытия и фокусируемся на задаче развоплощения образа.

«Les Aveugles» следует принципу театра как сновидения. Все действо подчинено ощущению ирреальности происходящего, переходу в некоторое метафизическое пространство: акцент смещается на внутреннее состояние героя-хора. В каждой сцене появляется вышедшее из хора, поделенного на две части, действующее лицо — «проводник».

Сцена из спектакля.
Фото — архив театра.

Злобин, работая по законам символистского театра, создает тринадцать по-разному решенных эпизодов «по гамме от нижнего „до“ до верхнего „до“». Беспрестанно меняется свет: то высвечивая индивидуальности, то растворяя их в общей массе. Свет здесь становится одним из инструментов рока. Важно и ощущение запахов: самый яркий из них — запах сухих цветов, которые во время погребения «главенствующего» распределяют стойкий аромат по всему залу. Воздействие на все органы чувств — одна из задач символистского театра, его влияния на зрителя.

Художник Алена Ромашкина создает аскетичный мир с акцентными цветовыми деталями: инвалидная коляска-трон, обделанная мхом (мох вполне определяет время «простоя» коляски); сухоцветы — тот же омертвленный образ; сверток ткани, похожий на спеленутого младенца, распадающийся на длинное белое полотно — иллюзорность надежды на жизнь и так далее.

Видео-арт создает свое поле для интерпретации: появляющиеся на экране кадры задают собственные образы-символы, текст дает вектор для трактовок, ведет логику сцен. В основе видео — работа с контрастами: как цветовыми, так и смысловыми. Все работает на страх от ирреальности: поливающая молоком игрушечного младенца слепая женщина вселяет страх от попытки оживить неживое; статичные пугающие животные в апокалиптическом мире оживляют тревожность; плачущая слепая предстает как доказательство потери определенности.

Начиная действо с предупреждения зрителей на ломаном французском и знака «sensitive content», хор, вставая по периметру сцены, вступает в действие с песни Бомбы-Октябрь «La La End» и последовательно создает историю о сложной борьбе людей с гнетущей реальностью, воплощением которой в начале действия становится зловещая фигура «главенствующего» в черном одеянии, сидящего в инвалидной коляске на подиуме. Вокруг него и отношения с хором слепых строится действие. Начиная с дирижирования «не своими руками», «главенствующий», оставляя вместо себя на инвалидной коляске черные вещи, превращается в мнимое, образное существо: скелет в такой же черной одежде. Но важно другое: этот образ — воплощение вечного страха хора-народа.

Сцена из спектакля.
Фото — архив театра.

Хор весь спектакль балансирует между ощущением мнимой надежды и страха. Первая картина с песней «La La End» задает исходные: «после запоя чистое поле», «чистая сила весна наступила», «бодрые руки, откройте мне веки» — исходный «чистый» мир, но тревожащий ощущением надвигающейся катастрофы. Хор раскладывает песню Бомбы-Октябрь на два плана: протяжное басовое звучание накладывается на высокие женские голоса. Повторяющийся, словно зацикленный, финал «любите меня» становится воплощением веры «слепых» в надвигающееся счастье (которое станет божественным спасением), а не трагедию. Но счастье сменяется тревожным «Месяцем» Polina. Преобладающие мужские голоса под давящий бас развивают ощущение подступающего краха, «такой пустоты».

В основе почти всего действа рефреном раздается звук, напоминающий церковные колокола, часто хор исполняет песни, как коллективный плач (наиболее точно это проявлено в «Драке» Синекдохи Монтока и «зиме» ooes). Появляется гул церковного эха. «Слепые» люди находятся в поисках спасения и места, где его можно найти, они бесконечно ищут бога как спасителя. Песня «Потоп» Юхима, исполненная под стремительную прямую бочку, задает интонацию веры в перерождение мира: наступление потопа и уход «в бездну налегке».

Аранжировка песни NEMIGA «Белым» интонационно переводит зловещий надвигающийся беспредметный рок в статус действующего лица. Хор словно чеканит «белым-белым-белым» и тут же уходит в плавное «здесь нет никого, только ты и я». Работа с ритмами развивает конфликт и задает динамику: приближается нечто масштабное. «Друг» ГЛУМа становится в исполнении attaque de panique началом сумасшествия.

Сцена из спектакля.
Фото — архив театра.

Нагнетание внутренней тревоги и приход к осознанию надвигающегося трагического события происходит в «Вороне» Линды и «Не страшно» Shortparis. Ощущение потерянности и шаткости мира, «страха» перед туманным будущим — главенствующие именно там. И рок настигает: в «зиме» ooes мир превращается в тотальную заснеженную постапокалиптическую пустоту (под звук колоколов хористы исполняют «иду по снегу: он хрустит, а может, твои кости?»), как во время ядерной зимы. Ощущение тревоги возрастает за счет пропевания на полутонах и завершения на расплывчатом «сердце безразлично пело» — аудиальный контраст четкому, отчеканенному и внятному «нет, не хочу все отпускать, можешь мне врать дальше, мне все равно». За время «зимы» хор словно поднимается из пепла, волей встает «с колен» и восстает.

Пробивается новая жизнь: «Весна» Дельфина исполняется как светлое перерождение, появляется надежда, вера в божественное спасение и то, что «он сможет меня простить». Но песня резко прерывается на «мы обязательно встретимся…»

Многозначительный финал дает вариации для интерпретации: во время торжественного исполнения «Мой ненаглядный» Булановой хор падает на колени, сжимается надвигающимся «потолком» из софитов. Выходит родившийся младенец: «раздается отчаянный плач ребенка» — то ли перерождение «главенствующего»; то ли родившийся зрячий ребенок не может видеть весь этот разрушенный мир; то ли это слепота привела их в адовый рай, который теперь обозрим…

Сцена из спектакля.
Фото — архив театра.

Разница видимого и многозначительного-интерпретируемого — ключевая для «Les Aveugles». Жизнь в метафизическом пространстве может быть вовсе нежизнью, а слепота — зрячестью и так далее. Однозначно одно: вера (слепая) в возможность жизни, но жизнь не настает. «Слепота» как явление в работе Злобина и attaque de panique — дистанция с миром: современные «слепые» сознательно отдаляются от четкого определения жизни/нежизни, страха/смелости, "слепоты"/"зрячести«.

Идея того, что сущностная реальность невыносима, становится системообразующей для «Les Aveugles»: находясь на грани двух миров — мира «явлений» и мира «сущностей», — все оказываются в атмосфере смутных предчувствий, апокалиптических пророчеств. «Слепые» в «Les Aveugles» обречены жить в покинутом богом мире беспричинно, они — невиновны в свершившемся, но виновны в смирении, немоте. И потому процесс познания для них становится трагичным…