«Esse Homo».
Театр Karlsson Haus.
Режиссер Алексей Лелявский, сценограф Эмиль Капелюш.

История путешествия Гулливера абсолютно не новая для театра кукол. Оно и понятно: содержание уже подсказывает постановщику форму, в основе которой — игра с масштабами. А так как в советском и постсоветском пространстве сохраняется миф о том, что книга Джонатана Свифта приравнивается к детской сказке, ставят обычно ту самую упрощенную версию.

Сцена из спектакля.
Фото — архив театра.

Алексей Лелявский не идет по проторенной дорожке. Он ставит оригинал, то есть сатиру, в которой современники Свифта угадывали реальные лица и события. Его Гулливер, так же, как и во многих других постановках, отправляется в страну Лилипутию, но к этому путешествию прибавляются фрагменты из других, пропущенных ранее театрами, глав книги.

Другое принципиальное отличие от классических постановок «Путешествия Гулливера» — игра с масштабами — тоже отходит на второй план. Режиссер использует этот прием лишь как одно из многочисленных выразительных средств. Например, в эпизоде, где главный герой (в этой сцене Гулливер — Михаил Шеломенцев) фантазирует о возвращении домой, он рассказывает, как приедет домой и покажет дочери лилипутов. Актер достает из небольшой коробки крохотную кукольную мебель. Фермер из страны Великанов принесет домой Гулливера, воспринимая его исключительно как развлечение. Заботу о «странном существе» возлагают на плечи маленькой девочки, дочери фермера, которая любит играть с куклами. Лелявский дает здесь аллюзию на то, как легко меняется отношение к людям, когда один человек чувствует свою власть над другим.

Изменяя название спектакля, Лелявский окончательно отказывается от клише «Гулливер и маленькие человечки». В его интерпретации нет маленьких и больших, есть люди, которые «выше», и люди, которые «ниже». «Esse Homo» («Вот человек») — слова из Евангелия. Понтий Пилат произнес их, когда представлял народу Иисуса Христа в терновом венце. Фраза выражала надежду на то, что толпа сдержит свою жажду насилия, увидев и без того измученного человека, и позволит отпустить его. Помимо контекста Евангелия слова «Esse Homo» укоренились в культуре как заголовок книги Ницше, но там они обретают противоположное значение. Философ иронизирует над образом страдающего человека, его идеал — человек сильный, преодолевающий. Режиссер учитывает оба смысла и стремится понять истинную природу человека.

Сцена из спектакля.
Фото — архив театра.

Сценография (художник Эмиль Капелюш) стилизована под морское путешествие XVIII века. Вместо задника — слегка наклоненная ткань, напоминающая парус. На переднем плане — довольно броские, но использованные лишь как декоративный элемент фигуры чаек, книги и вытянутое корыто. Длинные деревянные скамьи, которые актеры на протяжении всего спектакля постоянно переставляют или вовсе ставят друг на друга, используются как конструктор, помогающий создавать визуальные ассоциации школы, корабля или таверны. С этих же скамей жители Лилипутии пренебрежительно сбрасывают на Гулливера тарелки, когда его нужно покормить. А в тот момент, когда лидер маленькой страны говорит о необходимости войны, эти же деревянные конструкции при поднятии и определенном наклоне по форме напоминают пушки.

Куклы в спектакле — это жители государства, в котором оказывается Гулливер. Не столь принципиально, о каком именно месте идет речь. Куклы имеют небольшой размер, их телосложение не играет роли. Лица горожан выполнены в привычной для театра Лелявского эстетике. У них безобразный, пугающий вид, искривлены отдельные черты, а у многих открыт рот. Да и сам Гулливер в заметках пишет, что существа, называющиеся «еху», это агрессивные дикари, обладающие огромным количеством пороков: жадность, похоть, корысть и так до бесконечности.

Нельзя сказать, что в спектакле есть четкое распределение роли Гулливера, однако большую часть сцен его исключительно в живом плане исполняют Семен Мруз и Михаил Шеломенцев.

Первый, невысокого роста, с более мягкими чертами лица, появляется в тех моментах, когда Гулливер становится мишенью для показательных унижений. Герою приказали вылизать пол, хотя и проговорили для зрителя, что его поверхность предварительно помыли до прихода короля, чтобы угодить правителю. Гулливер же, тем временем, с растерянным лицом, медленно ползет ему навстречу. Мруз играет униженного Гулливера.

Сцена из спектакля.
Фото — архив театра.

Шеломенцев же имеет выразительные, скульптурные черты лица и высокий рост. Его Гулливер — рефлексирующий герой, замечающий абсурд происходящего. В его уста вложены главные монологи, выражающие мысль о том, что такое человек и что такое война. Он произносит их медленно и вдумчиво, словно не понимая, как при таких очевидных истинах в мире может происходить жестокость.

Два Гулливера — две версии homo. Человек Мруза пал настолько низко, что ему остается только роптать. Человек Шеломенцева осознает происходящее и стремится вырваться из социального неблагополучия. Один оказывается «лилипутом», другой — «великаном», или же, если отталкиваться от работы Ницше, сверхчеловеком.

Заканчивается спектакль совершенно не так, как в романе. По сюжету в Лилипутии против героя выдвигают серьезное обвинение. Его собираются казнить, но огромное тело убивать невыгодно, и судьи выносят чуть более мягкий приговор, при котором путешественник должен остаться в живых. В спектакле же Гулливер-Шеломенцев долго и драматично подвязывает себя к свисающим веревкам, произнося речь приговоренного к смерти. Но пафос сцены снимается тем, что Шеломенцев по-брехтовски заявляет, что он всего лишь отыграл сцену. Здесь важен не физический (театральный) момент смерти, а сам факт того, насколько безумны решения общества.

В спектакле есть дополнительная линия, показывающая непростые отношения Гулливера с женой (Виктория Лавренова / Наталья Слащева). Она, как и главный герой, присутствует на сцене исключительно в живом плане. Но ее эмоции от разлуки с мужем не транслируются через действие, а констатируются через его объяснение, и снова практически по-брехтовски: она ничего не может поделать с тем, что Гулливер раз за разом будет уплывать туда, где его ждут не любовь и семейный очаг, а ненависть и непринятие.

Сцена из спектакля.
Фото — архив театра.

Язвительность романа Свифта откликается в сегодняшнем дне. И спектакль пытается наследовать этой яркой краске романа, однако главным его недостатком становится тяжеловесный, слабо переработанный текст, который накладывается поверх легко считываемых визуальных образов, задавливая их неповоротливым балластом. Огромные отрывки текста становятся громоздкой иллюстрацией происходящего и практически никак не дополняют ее с точки зрения смысла. Гораздо больше спектаклю дают легкие и ироничные стихотворения, сочиненные актерами специально для него (авторы текстов Наталья Слащева, Роман Еникеев и Михаил Шеломенцев). Но для их соединения со сценическим текстом явно не хватило присутствия в постановке драматурга. Возможно, тогда история Гулливера зазвучала бы более созвучным мотивом для нашего времени.