«Дон Кихот». По пьесе М. Булгакова и роману М. де Сервантеса.
МХТ им. А. П. Чехова.
Постановка, сценография, инсценировка Николая Рощина.

Почему в последнее время наши режиссеры так часто обращаются к «Дон Кихоту», вот в чем вопрос. К слову, и «Гамлета» ставят без конца, притом режиссеры самых разных поколений, а отчего такой всплеск интереса — тоже хороший вопрос. «Смиряться под ударами судьбы,\ Иль надо оказать сопротивленье?» Может быть, из-за этой краеугольной дилеммы, которая не только к датскому принцу, но и к Рыцарю печального образа, и к сегодняшним обстоятельствам жизни имеет самое прямое касательство?

И. Козырев (Кихот), И. Волков (Санчо).
Фото — Владимир Луповской.

В прологе спектакля Николая Рощина артист Илья Козырев, который играет и режиссера, и исполнителя роли Дон Кихота, и самого идальго, долго и упрямо бьется головой о медный гонг. А вскоре разит копьем подвесной экран с надписью «1938» — цифры на миг рассыпаются и вновь соединяются, а он все бьет и бьет, будто ведет заведомо проигрышный бой с ветряными мельницами.

Рощин погружает действие в недра театра, где репетируют пьесу, написанную на основе романа Сервантеса, и это — советский театр 30-х годов. К 1938 году Булгаков по предложению Вахтанговского театра написал инсценировку «Дон Кихота» Сервантеса, в театре ее приняли и даже подумывали пригласить Всеволода Мейерхольда на постановку. Но в том же 1938-м закрыли ГосТИМ, а годом позже Мейерхольд был арестован. Сам же Булгаков к тому времени изрядно натерпелся от МХАТа, в котором мучали его «Дни Турбиных», запретили «Бег», «Собачье сердце», без конца редактировали «Мертвые души» и «Кабалу святош».

Сцена из спектакля.
Фото — Владимир Луповской.

Воздвигая на той же самой сцене МХТ, где Булгаков хлебнул и счастья, и горя, декорации, которые воспроизводят всю мощь сценических механизмов, Рощин (он, как всегда, является и сценографом) помещает действие в «небывалое государство», как назвал театральное чрево еще один булгаковский герой, драматург Максудов из «Театрального романа». В этом чреве кипит репетиционный процесс и рождается спектакль. Серые, будто подернутые пылью веков, внушительные опоры; грандиозное штанкетное хозяйство с лебедками, которые управляются вручную; фуры-секции на колесиках, где размещаются и дом Алонсо Кихано, и грим-уборные актеров; помпезная лестница-подиум, вкупе с необъятной сценической коробкой напоминающая гигантоманию сталинской архитектуры. Фуры возят сами актеры-персонажи, а Иван Волков, который в пьесе про Дон Кихота исполняет роль Санчо Пансы, еще и управляет всем техническим процессом: крутит лебедки, ударяет в барабан, играет на флейте и трубе, заботится о костюмах и перемене декораций. В программке он обозначен как «Актер 2, он же Санчо Панса», но так и хочется назвать его, памятуя тот же «Театральный роман», «заведующим поворотным кругом».

Спектакль вдоль и поперек прошит ассоциациями и рефлексиями, здесь столько моментов аукается и историей нашего театра, и его сегодняшними обстоятельствами, что всех и не перечислишь. Тому же, кто отслеживал метод самого Николая Рощина с первых режиссерских шагов, со времен опытов в жанре театра масок («Пчеловоды», «Король-олень», «Школа шутов»), очевидно и его личное возвращение к облюбованной когда-то стихии. Это жутковатая и одновременно простодушная средневеково-возрожденческая театральность, благо эпоха странствий Дон Кихота (роман написан в XVII веке, но наш сумасброд при этом пребывал в более древнем и вымышленном мире рыцарских подвигов) приходится тут весьма кстати. Она множится в спектакле на традиции театра 30-х годов, на любовь Мейерхольда к масочному представлению и, в конечном счете, на саму материю театра, которая, будь он хоть трижды продвинутым и современным, все равно остается сотканной из старых как мир, грубых и жестких наощупь ниток. Даже эти лебедки с ручным приводом — не берусь сказать точно, крутили ли их во МХАТе 30-х рабочие сцены, или уже применялись какие-то автоматические приспособления, но при Сервантесе уж точно все опускалось-поднималось при помощи физического труда. С колосников спускаются гравюры в стиле Дюрера. Росинант предстает в виде половины туловища ледащей клячи, которая «обрубленной» стороной приставляется к ездоку.

Сцена из спектакля.
Фото — Владимир Луповской.

Ряд сцен Кихот-Козырев и Санчо-Волков проводят в обычных костюмах и с собственными лицами, но самые колоритные играют в любимых Рощиным масках, грубо фактурных, темных и очень выразительных в своих гротескно выпуклых чертах. Появляются и откровенно бутафорские рыцарские латы, и несуразный огромный меч. Возникает театр в театре и еще раз в театре, когда стайка чудесных актрис — Полина Романова, Владислава Сухорукова, Вера Харыбина, Янина Колесниченко, Юлия Чебакова, Ирина Пегова, Ксения Теплова и Ульяна Глушкова, — прибыв на репетицию в крепдешиновых платьях, прямо у зрителей на глазах переодевается в приснопамятные «гимнастические» сатиновые трусы с резинками. А затем — в испанские монашеские платья, в холщовые балахоны, в которых приговоренных вели на костер (художник по костюмам Екатерина Коптяева). Однажды, зайдя на постоялый двор, безумец Дон Кихот сам устраивает театр, и остальные вынуждены ему подыгрывать. Возникает костюмированный фарс, в котором участвует даже местный, чудовищно облезлый, кот (в меховом костюме скрывается Ирина Пегова), и смешной привет от булгаковского Бегемота тут не заставит себя ждать. Когда же Алонсо Кихано впадает в смертельное уныние, женщины внутри играемой пьесы устраивают ему еще один спектакль — о несчастной маркизе и ее дуэньях, о злом волшебнике Фрестоне, который превратил в крокодила мужа маркизы, а женщин наградил бородами. И выходят дамы в шикарных испанских нарядах совершенно бородатыми и усатыми, а артист Алексей Варущенко залезает в кожаное хвостатое тело и долго живет на сцене натуральной крокодильей жизнью. Здесь отчего-то вспоминается автор чудесной поэмы «Крокодил» Корней Чуковский, который на рубеже 30-х годов, затравленный партийной критикой, отказался от своих сказок. А сеньор Кихано тем временем разуверился в своей рыцарской миссии и в минуту одряхлел.

Сцена из спектакля.
Фото — Владимир Луповской.

Сперва-то он был молод. Играющий его Илья Козырев, тонкокостный, легкий, долго пребывал на сцене этим «детским» человеком, пока его герой не потерпел целый ряд поражений. Тогда-то он и предстал Дон Кихотом, будто сошедшим со знаменитой гравюры Гюстава Доре, в доспехах, с седыми патлами и тощими метелками усов. Санчо же в исполнении Ивана Волкова совсем не похож на простолюдина, больше — на человека театра, причем в любой из его многочисленных профессиональных ипостасей. У него красивое, интеллигентное лицо и основательная, плотная фигура. Этот, в отличие от его сеньора, крепко стоит на ногах, и тут ничто против классического оруженосца, обладавшего здравым житейским смыслом, не грешит. Однако ведь и в театре такие люди необходимы не менее растрепанных творцов. Персонаж Волкова постоянно отслеживает ситуацию и внутри театрального организма, и за его стенами, где осуществляется государственная культурная политика. Не случайно именно он озвучивает и разгромные партийные тексты в адрес формалистов от искусства, и безумный в своей дерзостной гордыне спич, выданный Мейерхольдом на Всесоюзной конференции режиссеров в 1939 году: «Если то, что происходит сейчас на сценах лучших театров Москвы, считают достижением советского театра, то я предпочту быть, с вашей точки зрения, формалистом. Ибо по совести моей я считаю происходящее сейчас в наших театрах страшным и жалким. И это убогое и жалкое нечто, претендующее называться театром социалистического реализма, не имеет ничего общего с искусством».

Таким образом, и Булгаков с его горькой мхатовской эпопеей, и культурное заведение сталинского «большого стиля», и вечная театральная изнанка с репетициями и сценическим оснащением, и подспудная перекличка с сегодняшним днем, и приключения героя Сервантеса — все лихо переплетается в сложносочиненной партитуре рощинского спектакля. Но удивительное дело, ни одного прямого указания — вот, дескать, это отсюда, это оттуда — в партитуре нет. Она сочинена с поразительной художественной свободой, и можно сколь угодно считывать аллюзии и отсылки, а можно просто плыть по воле волн — хуже от этого не станет.

Сцена из спектакля.
Фото — Владимир Луповской.

Однако Мейерхольд! Кажется, именно он наиболее последовательно просвечивает во всей этой истории! Причем, не только цитатой про соцреализм, но и перманентными гимнастическими упражнениями артистов, этаким намеком на биомеханику. Но и откровенно масочными эпизодами, острой театральностью не реалистического толка, хулиганскими гиперболами, презрением к бытовизму. В конечном счете, наверное, и его личной трагической судьбой.

Возможно, переместись он в другую эпоху, непременно бы разбавил театральную ткань элементами кино. Сцену освобождения Дон Кихотом каторжанок показывают в виде короткометражного фильма. Вместо полей Андалусии здесь — заснеженная российская тьмутаракань, вместо конного транспорта — автозак. Но женщины с фингалами и выбитыми зубами весьма колоритно щебечут на испанском, как, впрочем, и вертухаи, и парочка Кихот — Санчо, догнавшая этап на стареньком автомобиле. А где выгоднее быть избитым в кровь — в иссушающей иберийской жаре или на крепком русском морозце, — решайте сами. В киносюжет в духе красивого и сладковатого блокбастера превратился к финалу и сам этот наиболее живучий и соблазнительный миф человечества — миф о фантазере, рыцаре добра Дон Кихоте: и вот наш идальго картинно улетает под облака, к звездам, а, возможно, и к иным цивилизациям. Он все же преодолел притяжение подмостков, хотя затем и приземлился обратно.

Чем же все это закончится? Чем и должно: «вас будут бить, сеньор». Били и бьют. В согласии с оригиналом. По логике прежней и новейшей отечественной истории…

И. Козырев (Кихот), И. Волков (Санчо).
Фото — Владимир Луповской.

…Ах да, я забыла про ветряные мельницы, но как же обойтись без этого эпизода, давно превратившегося в мем? Вот и наш Дон Кихот тоже забыл, а вспомнил под самый конец и вскочил со смертного одра, дабы доиграть «букву». Какое шикарное произведение сценографа и постановочной части МХТ возникло в этот момент в глубине сцены, и как оно роскошно у нас на глазах развалилось! Так он, наконец, победил? Возможно, возможно… Хотя надежды мало.