«Дневник Лёки». О. Берггольц.
Александринский театр.
Режиссер Елизавета Мороз, сценарий Ольги Белинской и Елизаветы Мороз, художник Сергей Илларионов, композитор Александр Белоусов.

Моноспектакль Ольги Белинской по дневникам Ольги Берггольц — смелый поступок. Даже, я бы сказала, отчаянный. Лет пятнадцать назад «Запретный дневник» увидел свет, ненадолго став легитимным. Кто-то успел его прочитать, вынес на подмостки, прослушал по радио, но кто-то, как я, откладывал, держа под рукой, все ожидая какого-то подходящего свободного дня и момента. А между тем, наступили другие дни — несвободные и неподходящие. И дневник снова стал — запретным. Как и новорожденный моноспектакль Белинской — на афише стоит маркировка «18+». Тем, кому их еще нет, осталась другая Берггольц, разрешенная и канонизированная. Нас же, пришедших на премьеру на маленькую сцену на 7-м ярусе Александринки, Белинская познакомила с той, подзамочной историей, которая пока еще не «закрыта», но вполне возможно, что скоро будет.

О. Белинская.
Фото — архив театра.

Спектакль начинается в темноте. Торжественный, казенный и как будто размытый, звучащий издалека голос перечисляет фамилии писателей, получающих высшую — Сталинскую — премию. Среди множества уже (или сразу) забытых звучит: Берггольц Ольга Федоровна. Она выбегает с опозданием, бежит с трудом: как будто уже и нет сил для этого финального забега по красным дорожкам. Неуверенно застывает посередине жгуче-красного пустынного колонного зала, в который превращена сцена, и пытается удержать равновесие. Очевидно, что эта элегантная женщина в брючном костюме по моде 50-х годов прошлого века — пьяна. Больна. Что ей физически нехорошо, и все силы уходят на то, чтобы преодолеть дрожь в теле, справиться с трясущимися руками, ватными ногами и с блуждающим, ускользающим сознанием. Она озирается, с большим трудом выдирая себя из темноты морока в реальность. Собравшись, доходит до трибуны и начинает говорить, и чем дальше говорит, тем увереннее и внятнее ее движения, осознаннее речь. Это она умеет лучше всего: преодолевать слабость и находить важные слова. Пока снова не срывается. Весь спектакль мы будем свидетелями того, как героиня сопротивляется телесному и ментальному разрушению, наползающей тьме, и как беспощадно к себе являет нам этот путь актриса.

История Берггольц начинается с конца: с момента, когда распад уже прогрессирует, и остановить его нельзя. Героиня сразу признается, что внутри нее «появился какой-то свищ», и его невозможно не заливать водкой. И дальше единым, нерасчлененным потоком, без внешней логики и хронологии, из этой «дыры» польются воспоминания. Героинь в спектакле три: та, которая начинает рассказ, — условная Ольга Федоровна, лауреат Сталинской премии; Ольга Берггольц из тех страшных и величественных дней, когда она была для ленинградцев «богородицей»; и Лёка — школьница старших классов, начавшая вести дневник. Путь от юношеских амбиций до вечной славы, кажется, совсем не был очевиден. Но так сложилось, что он пролегал через такой страшный исторический промежуток, которого и вовсе не должно было быть ни в чьей жизни, который принес бессмертие, но эту человеческую жизнь — отобрал. Спектакль высвечивает мысль о том, что Берггольц не пережила блокаду, что она осталась на той войне, а оставшиеся десятилетия — выживала со «свищом внутри».

О. Белинская.
Фото — архив театра.

Но моноспектакль Белинской не про блокаду, он не биографический и не документальный, его посыл совсем о другом — о цикличности истории, не о том, что было тогда, а о том, что есть сейчас. О том, во что превращается частная, маленькая, но единственная жизнь, когда она попадает под «колесо истории». Как жутко и больно перемалывает оно этот почти незаметный винтик — живого человека. И как в самой гуще «давильни», когда человеческого в человеке почти не остается, что-то эфемерное, неочевидное, не имеющее материальной ценности и названия, — может спасти. Так спасал ленинградцев в блокаду голос Берггольц по радио, ее стихи и слова, обращенные к каждому, как будто бы лично. А что спасало ее? Тоже стихи.

В самой страшной, кульминационной сцене спектакля героиня, уже почти умирая от голода, идет к любовнику через город с бутылкой портвейна. Перешагивает через умирающих и мертвых, обходит гробы, трупы и руины. В ее горячечном бредовом монологе мешаются мысли о еде, войне, мертвецах, любовниках и снова о еде, еде, еде. Но камертон всего — стихотворные строчки, которые актриса пропевает, эти стихи непроизвольно вырываются, как нездешняя музыка. Она их не пишет — они через нее льются. Они не имеют отношения к личности, к человеку, который мучается от страшной боли в животе, к его затуманенному разуму, к его нравственности, которая стирается под ударом голода и боли (героиня холодно и хищно представляет, как вынудила бы отца отдать последнюю банку консервов): великие стихи пишутся, звучат, пропеваются сами собой, потому что — есть дар. Он и спасает героиню, а она спасает других, например, ту некрасивую женщину, подошедшую к поэту на улице в 1942 году и рассказавшую о голодной смерти мужа, о том, как это было трудно и физиологически отвратительно, но в последние минуты они услышали Берггольц по радио — и он умер, а жена пережила эту смерть с ощущением «чего-то высокого».

О. Белинская.
Фото — архив театра.

Ольга Белинская всегда создает своих героинь тщательно, выстраивает не только внутреннюю жизнь, но и внешне мимикрирует, достигая портретной и исторической точности. Ее лицо — точно податливая глина — принимает иные черты и мимику, а тело — чужие формы и линии. В «Дневнике Лёки» сильнее всего меняется голос актрисы. Она воспроизводит манеру говорить своей героини, достигая сходства с оригиналом. Помимо голоса Белинская подает Берггольц через физическое состояние: перевоплощаясь в условную «Ольгу Федоровну», актриса точна, воссоздавая портрет человека, больного алкоголизмом: тремор рук, непослушные ноги, отвисшая челюсть. Кажется, она вот-вот развалится, видно, как тяжело дается ей каждое движение, как трудно собраться с мыслями, как не справляется она с мимикой. Через минуту героиня молодеет, становясь «Лёкой» — упругой, быстрой, по-мальчишечьи угловатой и юношески легкой. Как неожиданно задорно отплясывает Лёка посреди красного подиума, предвкушая свою будущую эфемерную славу и празднуя реальную первую любовь. И как красива зрелая «Ольга Берггольц» в исполнении Белинской, какая она дерзкая и женственная, сексуальная и сильная. И как хочет она жить в те дни, когда повсюду смерть. Она не в словах и стихах хочет жить, эта жажда жизни — в ее теле, гибком и соблазнительном. Которое одряхлеет в следующий миг, станет старчески и болезненно отталкивающим, но пока — живое. И лейтмотив, звучащий через весь спектакль — от юной Лёки, через блокадную Ольгу к дряхлеющей Ольге Федоровне: «Как же хочется быть красивой!» И жажда секса, который сначала — игра, потом — необходимость и источник жизненной силы, которой мало осталось, а потом — призрачное воспоминание, сожаление, знак конца. Наверное, это самый сильный разрыв шаблона «блокадной богородицы»: Берггольц была сексуальна.

О. Белинская.
Фото — архив театра.

И да, прямо тогда, в 1942-м, во время блокады, когда везли трупы на детских саночках и люди умирали на каждом шагу, она была с любовником, оставив дома мужа. Вот этот факт зрителям, пришедшим смотреть спектакль про «ту» Берггольц, особенно трудно было простить создателям спектакля (после премьеры, когда зрителей спускали в лифте, седые женщины криком кричали о своем возмущении — «как можно было!»). Для открытия же «запретной» Берггольц, на мой взгляд, важен физиологический подход, который нашла актриса, важна жизнь не только духа, но и тела на равных правах с ним. И именно этот прием наиболее объемно и честно предъявляет нам Берггольц, которая, как оказалось ясно из дневниковых записей, была очень телесным человеком, придававшим большое значение своей женской природе, своему физическому телу, его желаниям, тяготам, изменениям и болезням. Она внимательно документирует именно физиологические изменения, происходящие с ее умирающим мужем, с ней самой. И именно это (цветаевское: «у поэта есть живот») делает героиню спектакля, каноническую Берггольц, ближе, теплее и по-человечески понятнее. А нарисованная воображением картинка двух молодых влюбленных людей, которые хотят близости, но не могут, потому что их тела обессилены и изуродованы голодом, приносит новое, неожиданное, ошеломляющее понимание ужаса блокады. Создателям спектакля удалось рассказать о блокаде без привычных симулякров, уже не дающих ничего ни уму, ни чувствам.

Есть еще одно выразительное средство в «Дневниках Лёки», которое кажется не очевидным в спектакле про блокаду и Берггольц, — юмор. Белинская стыкует трагичное и смешное, подчеркивая ум и юмор своей героини, и от этого быстрого переключения трагичное звучит пронзительнее, а смех становится спасительным.

О. Белинская.
Фото — архив театра.

В спектакле много тишины и много странной, неформатной музыки. И есть голос. Он — важнейшее выразительное средство: актриса говорит, шепчет, кричит, поет в разных жанрах, и тишина, наступившая в финале, когда голос смолк, кажется очень громкой. Но голос также — отдельный равноправный герой. Это и человеческий голос Ольги Федоровны — Ольги Берггольц — Лёки, меняющийся в зависимости от того, кому из трех ипостасей принадлежит. Это и метафора — голос Поэта, который звучит над умирающим городом, давая кому-то силы жить. Голос — был, а потом пропал. И это основная коллизия спектакля. Взаперти поэт не может петь: в начале спектакля героиня опрометью сбегает со сцены (колонного зала, в котором награждают, и в нем же прощаются), рвется в двери, а они оказываются заперты. Она кричит, а голоса — нет. «Стихи больше не пишутся», — признается в дневнике Берггольц. В финале, договорив, героиня уходит со сцены. Буднично, буквально на полуслове, без надрыва и подведения итогов, без «послания» и напутствия. Просто спускается с подиума и идет к дверям, оставляя в недоумении: это что — конец?

Но потом возвращается на сцену. Уже не героиня, а актриса. Чтобы уже от своего лица досказать, про что все это было. Из черного футляра (в начале Берггольц вручили сталинскую награду — большой черный прямоугольник, под тяжестью которого она согнулась; думалось, что это надгробный камень, оказалось — чехол для инструмента) достает алюминиевую сушилку для белья. Это привет из XXI века, из новой реальности, которая вдруг стала рифмоваться с ушедшей эпохой. И смычок. На этой сушилке она играет эпилог спектакля — историю, описанную в повести «Дневные звезды»: про колокол в Угличе, городе детства Берггольц, который промолчал и не вызвал подмогу, когда убивали ребенка, а потому был наказан — лишен языка. «И этот колокол был — поээээээээт», — воет актриса («экстремальный вокал», которым пользуется Белинская, — направление в роке, тоже отсылка к XXI веку). Она сама озвучивает этот колокол — с помощью и струн сушилки, и извлекаемого из себя звука, который похож… в нашей системе координат ни на что он не похож — это орущее нутро зверя или человека, которому так больно, что человеческих звуков уже не осталось.

О. Белинская.
Фото — архив театра.

Так история приобретает иное звучание: она больше, чем про одного поэта и одну эпоху, она — про голос, который звучал и перестал звучать. Про трагедию безъязычия и беззвучия, в наказание. За то, что не били в набат, когда могли. Она про нас — обеззвученных.