М. А. Булгаков. «Театральный роман». Театр им. Ленсовета.
Режиссер Роман Габриа, художник Анвар Гумаров

Роман Габриа начинает «Театральный роман» как историю противостояния молодого таланта и, в общем, всего вокруг. Времени, власти, мысли, искусства.

Что получается: Независимый театр, погрязший в Островском и «Власти тьмы», хочет современную пьесу. Прослышав о хорошем романе, завлит театра в сопровождении мелкого беса приходит к автору и, воспользовавшись его слабостью и болезнью, вынуждает написать пьесу за буквально гроши. Пьесу худсовет не принимает — и правильно делает, пьеса несценична, — но автор повязан договором и вынужден, страдая, продолжать сотрудничество. Он дописывает пьесу, не понимая, как это делается, а параллельно молодой перспективный режиссер ставит уже написанное.

Максудов в исполнении Ильи Деля всю дорогу хрипит и корчится в муках. С первых минут понятно — не жилец. Театр сожрет молодого автора и выплюнет косточки. Максудов хороший писатель, возможно — из журналистов, скорей всего — очеркист, ему важно, очень важно, чтобы как можно больше людей услышали и увидели то, что намертво впечаталось в его память. Но драматург Максудов никакой. И пьесу ему фактически сочиняет Иван Васильевич.

Сцена из спектакля. Фото Ю. Смелкиной

И дальше начинается совсем другая история.

Сергей Мигицко играет Ивана Васильевича — постаревшего Станиславского — азартным и исполненным восторга и любви к жизни. Он полон планов, он жаждет действий, ему все интересно, он строит мир вокруг себя, как спектакль, а в спектакли вписывает мир. Максудов нравится Ивану Васильевичу, вот этот нервный, острый, с волчьим взглядом. И, на ходу сочиняя друга Иванова, который придет и скажет все важные монологи, Иван Васильевич пишет Иванова с него, с Максудова. Иван Васильевич превращает прозу в поэзию, репортаж в драму. Он давно уже знает, что рассказать интереснее, чем показать, что «Сейчас на дуэли убит барон» действует на зрителя сильнее, чем «Убиииит!.. — Убиииит…» даже и под музыку Чайковского, и что черный снег должен идти, а не лежать. Он кроит максудовский роман по сценическим меркам, и это перед ним, а не перед романистом возникает та самая коробочка, в которой движутся люди, входит кто-то с гитарой, напевает, это в его голове рождается театр, это он, а не писатель — демиург.

Габриа лишний раз напоминает: можно сколько угодно оспаривать систему Станиславского, если есть свободное время и больше нечем заняться. Так же, как можно оспаривать законы природы или электричество. Система Станиславского — как закон всемирного тяготения, была всегда, Станиславский просто сформулировал.

С. Мигицко (Иван Васильевич), И. Балай (Колдыбаева). Фото Ю. Смелкиной

А за спиной Ивана Васильевича стоит его театр. Начиная от Ксаверия Борисовича Ильчина, которого Артур Ваха играет усталым гренадером с уверенной поступью и интонацией посланника высших сил. Завлит Независимого — охранник ворот, именно он пускает — или не пускает — в Независимый тексты. Или вот второй режиссер Маргарита Петровна Таврическая, в исполнении Ирины Терешенковой — гран-дам, королева-мать, мягкая величественность которой приводит в оторопь собеседников и лишает голоса и сил.

Сколько мы видели Торопецких, но только Анна Алексахина играет ту, к которой совершенно логично обращаться «душенька Поликсена Васильевна». Поликсена Васильевна Алексахиной и впрямь душенька — щебетунья, хлопотунья, сплетница, умело приводит в чувство зады хающегося в припадке автора, заботливо делится указаниями Аристарха Платоновича с зашедшими актерами, воркует с призраками Шекспира и Мольера, — и только очутившись в тени, как на сборе худсовета, позволяет себе выйти из образа и оказывается железной девой с прямой спиной, испепеляющим взглядом и холодным голосом. А потом раз — и снова душенька, и никто, кроме Ивана Васильевича, и не догадывается, что покой театра стережет не милая фея, а лютая овчарка, преданная до последнего вздоха.

Настасья Ивановна Ирины Балай такая очаровательно домашняя, такая уютная, такая вся погруженная в заботу о комфорте и покое Ивана Васильевича, так трогательно, утомившись, задремывает на читке нового автора, так мило пляшет ручками под бравурную музыку с Иваном Васильевичем, совершеннейший анахронизм. Но если присмотреться, то за спиной этой блаженной бабушки встают и толстовская Анисья, и островская Манефа, и чеховская старая галка maman, и как бы не горьковская Василиса со дна. Актриса на характерные роли монстров русского реализма эта Настасья Ивановна, мощной силы и убедительности, и все эти ее попрыгунчики с флером домовитости — для отвода глаз, пусти ее на сцену — она переиграет всех, хоть бы даже в эпизодической роли матери Антонины.

А. Мигицко (Стриж), И. Дель (Максудов). Фото Ю. Смелкиной

Людмила Сильвестровна Пряхина у Булгакова претенциозная бездарь, Габриа делает ее возрастной примой, и Светлана Письмиченко играет ее так, что становится очевидно, отчего Людочку Пряхину обожают москвичи. Такая витальность, такая острая характерность и такое трепетное отношение к делу — на встречу с новым автором она приходит в рыжем паричке, откуда-то уже узнала, что главная героиня будущей пьесы рыжая, подготовилась, начала придумывать образ, постаралась, чтобы автор увидел в ней Елену, именно ее выхватил взглядом из всей труппы, рыжую, золотую, — такая Пряхина вытянет драматический конфликт любой силы и сложности, только дай, разумеется, зрители ее обожают, а кто бы не обожал.

Это не созвездие и не плеяда. Это дружина, сплоченная, слаженная, плечом к плечу на страже своего театра. И его она не отдаст ни пяди. И Независимый переломит всех и победит все.

И все бы так, да только театр Романа Габриа предполагает игру с миром автора. И в игре этой мир автора стабильно проигрывает. Вот и теперь — зачем-то по сцене марширует в клубах серого дыма солдат с винтовкою под заунывную революционную песню, и память сразу подсказывает, что песню эту пели с обеих сторон Гражданской, ан нет, напрасно. Или в клубах опять же дыма появляется на сцене гроб — привидевшийся на плацу Алексею, мы помним, и в том гробу Най-Турс, Турбин, Бахтин, Россия, которую мы потеряли, черт знает, кто в том гробу, его оплачут и больше не вспомнят, померещился, знаете ли, и будет с нас. Или возникают в Независимом соседи Максудова по афише, Шекспир, Мольер и Чехов, вьются вокруг происходящего, слова говорят, программные речи, но зачем, к чему — а чтобы было. Но самый, конечно, главный провал этой игры — собственно «Черный снег», он же «Дни Турбиных».

«Черный снег» ставит молодой авангардист Фома Стриж. Фому Стрижа играет женщина. Почему? Исключительно ради шутки для программки: если Ивана Васильевича — Станиславского играет Сергей Мигицко, то Анна Мигицко должна играть его любимого ученика и антагониста Мейерхольда, то есть Стрижа. То, что не Мейерхольд ставил во МХАТе «Турбиных», — за скобками, так интереснее. И пусть бы, пусть, чай, не учебник истории театра на сцене, лишь бы вышло то самое противостояние старого и нового театров, два взгляда на один текст, два подхода к одной истории. Но нет. Очаровательная, грациозная, стремительная Анна Мигицко разрывается между двумя противоположными задачами. То она нервный восторженный новатор, то она добротный ремесленник, сосредоточенно копошащийся в углу репетиции. «Черный снег» в постановке авангардиста выглядит так, будто его ставил Аристарх Платонович и он вот-вот получит Государственную премию и войдет в канон. Все солидно, серьезно, степенно, монотонно, и совершенно непонятно — это ради вот этого вот Ильчин вынимал душу из молодого писателя? Этим Стриж намеревался потрясти основы?

О. Федоров (Алексей Турбин), Л. Пицхелаури (Елена). Фото Ю. Смелкиной

Однако один прорыв в «Черном снеге» не Стрижа, но Габриа есть.

Евгений Филатов играет Тальберга так, как не играл до него никто никогда и нескоро, наверное, решится играть в будущем. Мерзкая трусливая крыса, предатель страны, семьи и идеи, все так, да (хотя по-прежнему висит в воздухе вечный вопрос турбинских спектаклей: как же это Лену ясную угораздило выйти-то за это ничтожество, за что же она его выбрала и полюбила-то, а?). Но во втором акте Елагин—Тальберг играет сцену, которой нет в пьесе, обращается к Елене с монологом-текстом романа. «Бежали, Лена, — говорит он, — бежали седоватые банкиры со своими женами, бежали журналисты, московские и петербургские, бежали князья и алтынники, поэты и ростовщики…» И в голосе его отчаяние, ненависть и ужас, и в интонациях его невыносимая боль, и в движениях его паническое осознание катастрофы, и вдруг оказывается, что именно Тальберг сильнее всех вместе взятых переживает гибель эпохи и предательство тех, кто мнил себя цветом страны. И снова понимает зритель: настоящий театр начинается там, где его делают мастера старой школы.

А потом на репетицию к Стрижу придет Иван Васильевич и возьмется переделывать все по-своему. И вот здесь-то и взорвется творческим безумием действие, здесь-то и забьет фонтаном абсурд реальности, здесь-то и воспрянут исполнители и начнут преображаться в действующих лиц, из хаоса и нелепицы выкристаллизуется мизансцена, из болтовни родится суть, здесь, вокруг искрящегося, задыхающегося, восторженного, вдохновенного Станиславского, и оживет пьеса, и обернется спектаклем, и «Черный снег» состоится.

Как мы знаем из совершенно других источников, разочарованный Максудов вернется на родину, чтобы броситься с моста, взорванного десятью годами раньше. А спектакль по его роману будет идти долго и счастливо. Независимый театр стоял, стоит и стоять будет.

Потому что именно он — наше все.

Июнь 2025 г.