«Дон Кихот» (по мотивам романа М. де Сервантеса). Театр Наций (Москва).
Режиссер и сценограф Антон Федоров

Мир всегда искал героев, способных вывести его из очередного кризиса и стать олицетворением надежд и чаяний, фундаментом для строительства нового общества на том или ином этапе его развития. Однако пройденный путь от Ноя до Джокера или от Эдипа до князя Мышкина был настолько витиеват, что породил множество мифологем, соединенных между собой зачастую слишком замысловатым образом. Настолько, что, к примеру, тургеневский Базаров или вампиловский Зилов вполне могут обладать чертами шекспировского Гамлета, а, скажем, балабановский Данила Багров предстает новой брутальной реинкарнацией Робин Гуда. Иными словами, трансформацией нового плотника в антигероя уже давно никого не удивить. Наша культурная мультивселенная до краев наполнена персонажами, трактовать которых можно настолько вольно, насколько хватает фантазии. Кажется, этот котел выдержит все, порождая все новых и новых франкенштейнов. Но разрушение стереотипов по-прежнему действенный метод художественной практики высокой пробы.

С. Штейнберг (Санчо), Т. Трибунцев (Дон Кихот). Фото И. Полярной

Так случилось и со спектаклем Антона Федорова «Дон Кихот». Оттолкнувшись от транслируемой на занавес перед началом представления цитаты Владимира Набокова, провозгласившего роман Сервантеса «настоящей энциклопедией жестокости», режиссер предъявляет зрителю героя во всей его гротескной постмодернистской реинкарнации. Тимофей Трибунцев в роли идальго сидит с перебинтованным и кровоточащим от бьющей через край энергии носом перед дрожащим от страха цирюльником (Артем Шевченко). Дон Кихот этот — в ковбойских сапогах, с пиратским пистолетом за поясом, сверкающим в лучах софитов самурайским мечом и кипой на голове в виде металлической чаши для бритья, закрепленной бинтом, чтобы не слетела. Как ни крути, перед нами все атрибуты «опасного», слетевшего с катушек парня.

Эта цитатность свойственна всему спектаклю. Чего здесь только нет! И скромный изразец с портретом Дэвида Линча, и сюрреалистическая испанская процессия, которой позавидовал бы даже Сальвадор Дали, и многочисленные театральные пасхалки — так, Дон Кихот бросает мимоходом рыцарю Карденьо (Андрей Максимов), здоровенному детине в дредах и трусах, из-под шлема которого клубится сигаретный дым, фразу: «Ты вообще собака, ты в МТЮЗе играешь», имея в виду спектакль «Собачье сердце», а позже, читая бирки на пыльных женских платьях, с удивлением обнаруживает, что они из Театра Советской армии. И даже скрытая рифма с фильмом Дэниела Шайнерта и Дэна Квана «Всё везде и сразу», где сюжет развивается вокруг прачечной, которую держат главные герои, но в нескольких вселенных одновременно. Такая мультивселенная есть и в спектакле Антона Федорова — действие у него происходит тоже в прачечной, но одновременно и в воображении безумного Дон Кихота, и в мыслях неприметного читателя, сидящего на сцене с раскрытым романом Сервантеса в руках и листающего его страница за страницей.

Сцены из спектакля. Фото И. Полярной

Мир видел разных Дон Кихотов. У Георга Пабста, к примеру, Федор Шаляпин очеловечивал фигуру кастильского рыцаря, у Григория Козинцева Николай Черкасов играл идеалиста и борца за справедливость, у Орсона Уэллса хитроумный идальго в исполнении Франсиско Рейгеры должен был предстать в образе вечного скитальца по нашему времени, наблюдающего за более чем трехсотлетними изменениями в мире, а Джонатан Прайс у Терри Гиллиама создал по настоящему сумасшедшего героя, сознательно заковавшего себя в кандалы фантазии, чтобы противостоять цинизму окружающего нас мира.

Дон Кихот Трибунцева — сломанная пружина этого мира, которая еще помнит ход времени, но дает постоянный сбой, увлекаясь механикой безумного, эксцентричного и бесконечного аттракциона навязанного добра, не совмещенного с натужным, я бы даже сказал уставшим, ходом реальности. Реальность эта иногда напоминает о себе приходом говорящих на испанском русском гангстеров Сантьяго (Рустам Ахмадеев) и Барнабеу (Василий Копейкин) — привет поклонникам испанского футбольного клуба «Реал», — держащих район, или глумящихся над рыцарем печального образа (в спектакле сокращен до РПО) бизнесменов в образах Герцога (Алексей Чернышов) и Герцогини (Анастасия Светлова) с бельмом на глазу, появляющихся под хит Шуфутинского «Пальма де Майорка». Но в итоге этот чертик из табакерки вовлекает в свою игру и их — гангстеры посвящают Дон Кихота в рыцари, а циничные царедворцы дарят Санчо губернаторство на некоем полуострове.

Сцены из спектакля. Фото И. Полярной

Взяв из романа Сервантеса главную черту персонажа — человека, вообразившего себя супергероем, — Федоров постмодернистски уверенно выворачивает ее наизнанку. В его спектакле Дон Кихот не борется против выдуманного им ми-ра, а, скорее, проверяет его своим воображением на прочность в отдельно взятой общественной прачечной с огромными стиральными машинами, населенной бездомными разных мастей. Этот впавший в кому мир, конечно же, не выдержит такого безудержного напора, обнаружив свою инфантильную хрупкость и подавленную волю. И в этом сломе, когда процесс постоянной стирки должен по идее означать не что иное, как обряд очищения, трагическая ошибка навязанного постояльцам этого заведения добра с кулаками налицо — чистое белье не может гарантировать чистоту мыслей, и борьба за великие идеалы в итоге окажется самым что ни на есть злом, с мордобоем, кровавыми подтеками на лицах и отрубленными конечностями.

А пока неудержимый во всех смыслах (пробовали, не получилось) Дон Кихот, раздав всем роли своего макабрического театра, вскакивает на любимого Росинанта — мотороллер «Хулио», что бы это ни значило, — и отправляется на поиски злого волшебника Фрестона вместе с упитанным разносчиком пиццы Санчо Пансой (Семен Штейнберг), случайно пришедшим в прачечную и сразу же назначенным оруженосцем.

Т. Трибунцев (Дон Кихот). Фото И. Полярной

Однако выдуманная Дон Кихотом реальность окажется лишь созданным Надей Гольдман мультфильмом и уместится в закрытой крафтом маленькой нише в стене с картонным пейзажем и нарисованным небом, куда не попасть никому, кроме самого Кихота и его верного оруженосца, которому там, конечно же, некомфортно, — одинокого тирана с романтическими наклонностями и его нелепого и не вполне умного шута. Однажды такой персонаж уже был описан Альбером Камю в пьесе «Калигула». Разница лишь в том, что император держал в страхе весь Рим, а герой Тимофея Трибунцева — несчастных посетителей прачечной. Но суть одна.

Прачечная, которая по идее должна стать чистилищем для всех героев, становится здесь комнатой психологического и физического насилия, устраиваемого для всех без исключения постояльцев. В итоге иллюзии о лучшем мире становятся кровавым побоищем, где вместе с останками злого Фрестона, который существует в спектакле в виде огромного бумажного китайского дракона, на сцене останутся разбросаны и части тел соратников Кихота, сопровождавших его в этой сумасшедшей процессии фриков.

Финал этого путешествия можно вполне описать в духе спектакля, наполненного ассоциативными цитатами от «Дульсинея Тамбовская» до «Мадрид не сразу строился», перефразировав бессмертные строки Егора Летова — в порыве битвы Кихот не заметил потерю бойцов. А когда осознал, что сотворил, и даже покаялся, то в следующую же минуту ловко скрылся в барабане одной из стиральных машин — чертик сделал свое дело, чертик может уходить. А зрителю остается только горький эпилог — любая власть, даже выдуманная, порождает насилие, неважно — телесное, психологическое, эстетическое или интеллектуальное, — а высокая цель оправдывает любые средства. Но так ли это на самом деле?

Дон Кихота уже об этом не спросить, он наконец увидел свою драгоценную пышногрудую Дульсинею (Наталья Мелентьева), пришедшую забирать выстиранное белье, и снова, как чертик из табакерки, выскочил ей навстречу из барабана стиральной машины. И в танце увел ее за кулисы, оставив на сцене одинокого читателя, дочитывающего бессмертный роман Сервантеса.

Сентябрь 2025 г.