Вот какие мысли не отпускают меня в последние дни. Жил Игорь Яковлевич Золотовицкий, такой большой веселый человек, — и это была норма. А сейчас его нет, и понимаешь: нет, это не норма. Быть таким добрым, как он, — не норма. Быть таким отзывчивым, стольким людям помочь, стольких людей соединить, стольких людей вылечить — это не норма. Уметь так радоваться за других, как он радовался, — это не норма. Уметь шутить так (а шутил он постоянно), чтобы никто никогда не обижался, — это тоже не норма. И, конечно, прожить жизнь так, чтобы тебя не только уважали, восхищались, преклонялись перед тобой, но любили — а его любили все, — это что-то данное свыше — заслужить такую безоговорочную любовь.

Он был потрясающим ректором и вообще потрясающим руководителем не потому, что у него были какие-то невероятные деловые качества, хотя они были, и не потому, что он был выдающимся педагогом, хотя он именно таким и был. А из-за того, что он был человеком. Он работал с людьми, он общался с людьми, будь это ученый совет, будь это строители или ремонтники, будь это студенты. За это его так любили! Он умел не бронзоветь при всех своих должностях, а быть человеком демократичным и доступным. И это все, конечно, тоже, к сожалению, не норма… Мне кажется, он один из последних Больших Людей, людей с большой буквы, каких больше не будет. Придут какие-то другие, но не будет человека, с которым было так тепло, который обогревал рядом с собой пространство, и для него это было нормой.

Если пытаться его разгадать — секрет, мне кажется, в том, что он жил по принципу «жизнь больше, чем работа», «жизнь больше, чем театр». Театр он безусловно обожал, но, тем не менее, вот так же жила вся его компания — и Рома Козак, и Дима Брусникин. Они понимали, что если они из этой жизни, из этой любви ничего не выцепят, они просто не смогут работать нормально, они не смогут ничего отдавать. И они брали от этой жизни все — именно для того, чтобы иметь возможность потом отдавать. Поэтому у Игоря такие невероятные ученики, поэтому у него такое количество замечательных друзей, поэтому такая у него потрясающая семья.

Сейчас очень тяжело. Но пройдет какое-то время, и, я уверен, мы все будем вспоминать о нем только с любовью, только с теплотой, только с юмором. Он столько нам подарил счастливых, радостных минут и дней, что, конечно, это останется в нас навсегда.

Игорь Золотовицкий — ректор Школы-студии МХАТ, выдающийся педагог, прекрасный артист. Мы с ним дружили, он преподавал у меня на курсе… Был педагогом прирожденным! Замечательный, фантастический импровизатор, неповторимый театральный шоумен. Обладал реактивным остроумием, умел мгновенно сымпровизировать в непредсказуемой ситуации. Выдавал шедевры! Всем было понятно, что такое нельзя заготовить, это всегда была чистой воды импровизация. Подобное бывало много раз на моих глазах, когда он вел всевозможные театральные форумы, церемонии премий и фестивалей. Это всегда было уникально и празднично, прежде всего благодаря ему, потому что он умел это делать остроумно, обаятельно и так по-доброму… Он ведь был очень добрый человек! Высоко порядочный.

Игоря все очень любили… Все, кто имел с ним дело как с ректором, как с актером, как с партнером, как с педагогом. Он определял атмосферу, умел посеять вокруг себя порядочность, доброжелательность. Он очень многое значил и для Художественного театра, и, конечно, для Школы-студии МХАТ.

Игорь Золотовицкий в моей жизни сыграл очень важную роль, потому что на самом первом моем курсе в Школе-студии МХАТ он стал совершенно блистательным преподавателем и с первых шагов, с первых дней обучения студентов перевернул все мои представления о том, как надо преподавать. Я воспитанник Щукинского училища и давно для себя определил, что есть в процессе подготовки актера вещи скучные, которые надо просто как-то пережить и перетерпеть… И вдруг вот это все, что мне казалось таким неизбежно скучным, он превратил в веселое, талантливое действо! Все упражнения на внимание, на сосредоточенность, все, что названо у Станиславского «тренингом и муштрой», он умел превращать в такое увлекательное дело, что прямо хотелось сделать спектакль из одних этих упражнений. А уж дальше, когда начинались этюды, отрывки… О, как он был тут незаменим и неповторим! Он был необходим студентам от первого до последнего курса.

Игорь у меня преподавал до тех пор, пока не стал ректором. Изумительный педагог. Всеми любимый прекрасный человек, очень щедрый, очень сострадательный, подключенный к судьбам большого количества людей… Для меня это страшная потеря. Он был светлейший. Светлейший.

Огромная утрата. Очень тяжкая рана для нашего театрального сообщества.

Он был частью моей жизни, жизни моей первой «театральной» семьи, очень важной частью. Сегодня как приговор звучит — незаменимый…

Я расплывался в идиотской улыбке, когда видел его, называл чаще всего «малыш», глядя снизу вверх, а он рассказывал про меня наполовину выдуманные байки, чтобы все ржали…

Я знал наизусть его приколы и тосты, и повторяющиеся истории, опробованные на зрителях и неизменно вызывавшие смех. Не обижался на преувеличения. Потому что это было смешно и проверено на аудиториях многократно. На него невозможно было дуться… Эти отработанные импровизации в нашем спектакле-жизни, игра в жизни, как в спектакле «Чинзано», делала нашу повседневность азартной и талантливой.

Три года в студии «Человек», гастроли по всему миру — мы всегда называли это «золотой порой» — были безусловным счастьем. Жизнь казалась джазовой импровизацией, праздником, который всегда с тобой…

Юмор стал паролем для входа в нашу компанию. Понимавшие шутки испытывали оргазм, неспособные понять — удивление и отчаяние. Их не впускали в круг. Самолеты, отели, посиделки, череда стран, триумфов и флопов, выпивание после спектаклей превращалось во второй акт представления, когда было непонятно, где кончается спектакль и где начинается жизнь… — все во многом благодаря природному таланту ташкентского «клоуна», как мы его за глаза называли.

Мы с ним были коллегами по театру-студии, потом дружочками, потом я был его начальником, директором нашего театрика — Пятой студии МХАТ, потом мы поменялись местами, и он стал моим начальником — ректором Школы-студии МХАТ, где я преподавал у продюсеров. Дружок быстро почувствовал себя «государственником», встречался на ковре с олигархами и большими начальниками, со всеми находил общий язык, выбивал финансирование и завоевывал симпатию. Отыграв роль, легко сбрасывал костюм «Игоря Яковлевича» и переодевался в родного, смешного, своего… Игорь оставался, несмотря на тяжелые времена, достойным названия нашего театра-студии — «Человек», не подписывал того, за что будет потом стыдно. Если подписывал, то как-то извинялся тут же… Мы снимали сериал, абсурдный, гротескный, получившийся и неполучившийся одновременно. Он молниеносно обаял старших звезд на площадке — Богдана Ступку и Людмилу Гурченко… Подружился.

Это все на самом деле лишнее…

Игорек, как мы колесили по миру! Как громко и смешно спорили, ссорились (вернее громко — ты), как смешно мирились, ходили друг к другу на дни рождения, плевали на интриги недоброжелателей, разводчиков.

Время летело незаметно. Ты шутил на наших зачастивших юбилеях: 50, 60, 65… До своих 65 чуть-чуть не дотянул…

Жизни шли параллельно, мы работали в разных местах, взрослели.

Взрослые-взрослые, но плевать. Старение тоже стало игрой… Пока однажды все не изменилось. Не стало Ромы. Мы сделали книгу воспоминаний. Шутить стало не очень. Начались споры, ссоры апостолов…

Как давно ты подружился с моим ближайшим другом Мишей Ширвиндтом? Я, честно говоря, не помню. Не было театральной работы — пошел работать к нему на шоу, кажется. И опять закрутилось… Миша, Денис… доедалки — все опять стало общей жизнью-кашей. Вслед за Мишей появился и Александр Анатольевич. А вскоре, по его инициативе (я могу ошибаться), ты занял его кресло, художественного директора Дома Актера… Оно тебе очень было к лицу. Ты смотрелся в нем, как-будто в нем родился. Не метафора. Для капустной театральной Москвы ты родился в молодежном кабинете у Люси Черновской в «Масонской ложе», с Гришей Мануковым и Егором Высоцким. А десятилетия спустя в Доме Актера на пару с Сашей Жигалкиным там же стал начальником… Люди с удовольствием превращали тебя в своего начальника, потому что хотели, чтобы им было хорошо, чтобы у них был такой смешной начальник, чтобы «на работу ходить как на праздник»…

Ты старался и наслаждался. Играл в ректора, директора. Иногда вызывал в этих драматических ролях улыбку…

Не буду о бедах. Я любил и буду любить тебя всегда. И не раз за последний год я писал тебе об этом, малыш.

Еще раз прости, если в чем-то перед тобой виноват.

Мне не удалось объяснить, насколько нежно я к тебе всю жизнь.

Последние дни мне пару раз снилось, что мы успели посмеяться, поплакать и обняться…

Ректору Школы-студии МХАТ Игорю Яковлевичу я достался «в наследство» от Анатолия Мироновича Смелянского, в качестве и. о. декана факультета сценографии. Не то чтобы мы не были до этого знакомы — естественно, я видел Золотовицкого на сцене и в кино, а он, возможно, замечал студента, а потом начинающего педагога Шилькрота в коридорах Школы, но, по-настоящему, Игорь Яковлевич узнал меня позже, как вредного соседа по 7-му этажу, когда-то очень давно опрометчиво разделенному между нашими факультетом и курсом Земцова — Золотовицкого. Междуусобная борьба за коридор шла там годами и передавалась от поколения к поколению как основная традиционная ценность. Впрочем, как понятно всем, кто знал Игоря Яковлевича, конфликтовать с ним было делом абсолютно бестолковым и немыслимым, поскольку трудно было найти в нашей театральной среде человека доброжелательнее, обаятельнее, ироничнее и мудрее Золотовицкого. Безусловно, многие обладают тем или иным из этих качеств в отдельности, но всеми одновременно — очень редко. Кроме того, мы регулярно встречались на педсоветах. В Школе-студии эти заседания проходили по-семейному, без лишней канцелярщины, но сами по себе такие мероприятия не были близки ни мне, ни ему: примерно на двадцатой минуте я начинал рисовать шаржи на выступавших педагогов, и в первую очередь, конечно, на Золотовицкого, поскольку внешностью он обладал яркой и характерной. Все эти картинки, теперь — к моему большому сожалению, а тогда — к его искренней радости, были тут же конфискованы Игорем Яковлевичем. Золотовицкий тоже не долго выдерживал регламент: искрометно комментировал выступления коллег, постепенно наполняя аудиторию своим живым, органичным юмором и позитивной энергией внутренней свободы. По-моему, главной суперспособностью этого большого человека как раз и было умение моментально охватывать окружающее пространство — будь то маленькая курилка или огромный зал, — передавая окружающим тепло, спокойствие, уверенность и легкое ощущение несерьезности всего происходящего. Возможно, именно поэтому Игорь Яковлевич стал таким замечательным ректором. Поначалу я, конечно, сравнивал его со Смелянским, с которым проработал 7 лет, но зачем? Они абсолютно разные, и оба — уникальные, самоотверженно преданные театру, Школе, педагогам и студентам.

Мы никогда не были с Игорем Яковлевичем близкими друзьями. Были соратниками и единомышленниками. Особенно это стало ясно в нынешнее сложное время, которое жестоко испытывает всех нас, а особенно тех, кто находится «на виду», от кого зависят судьбы дел и людей. Игорь Яковлевич занял самую правильную и, наверное, единственную возможную для него позицию — остался добрым, душевным, храбрым, отзывчивым человеком, замечательным артистом и педагогом, продолжал, несмотря ни на что, любить и уважать окружающих его людей — друзей, коллег, учеников.

На некоторое, к сожалению, очень короткое, время, мне кажется, Золотовицкий в какой-то степени занял в нашем сообществе место Александра Анатольевича Ширвиндта: столь непохожие по актерской индивидуальности и темпераменту, они оба умели снять пошлый пафос и античный трагизм с происходящего вокруг безумия, почему-то рядом с ними было спокойнее, они умели без лишних слов, одним своим существованием дать надежду в самых отвратительных ситуациях.

Игоря Яковлевича будет очень не хватать и в профессии, и в жизни, но счастье, что мы были знакомы.