Петербургский театральный журнал
16+
ПЕРВАЯ ПОЛОСА

29 сентября 2012

ЗЕМЛЯ ОБЕТОВАННАЯ,
ИЛИ СОН ФЕДОРА МИХАЙЛОВИЧА

«Сон смешного человека». По рассказу Ф. М. Достоевского.
Александринский театр.
Режиссер Ирина Керученко, художник Мария Утробина

Спектакль Ирины Керученко сделан при участии выпускников курса Юрия Красовского, пополнивших в этом году труппу Александринского театра. Это их аттестат зрелости, тест на то, какое место они займут в ней. Но и по духу этот спектакль — студенческий. Кажется, будто фантазии, расцвечивающие планету антиподов, «детей солнца», выросли из студенческих этюдов, неоднородных по степени изобретательности.

Рассказ Достоевского, составляющий часть «Дневника писателя», не похож ни на что другое в его наследии. Это и едва ли не первое в русской литературе описание личного визионерского опыта, и религиозно-социальная утопия, дающая фору всем снам Веры Павловны. Но в ней встречаются и хорошо известные достоевские мотивы: идейной одержимости, сумасшествия, «слезинки ребенка».

В центре спектакля — фигура так называемого Смешного человека. Персонаж, которому вдруг стало «все равно» и который в самоубийстве ищет подтверждения идеи, что раз он перестанет существовать, то вместе с ним и мир. А значит, это снимает нравственную окраску любого его поступка. Герой Ивана Ефремова, молодого, и, как мне кажется, любопытного актера, несет в себе черты пленника идеи, человека, одержимого мыслью, продолжает ряд персонажей вроде Ставрогина или Кириллова, но по своей природе, возрасту, личному опыту все-таки ближе достоевским «мечтателям». Ему «не всё равно», и этого не спрячешь ни за сухим блеском глаз, ни за резкими рублеными фразами. Лицо его то и дело озаряется доверчивой полуулыбкой, а глаза будто ищут поддержки, подтверждения своих слов у зрительного зала.

Кроме Смешного человека, в спектакле есть коллективный персонаж по имени Социум. Все те эпизодические лица, которые у Достоевского — на глубокой периферии сюжета, здесь сливаются в своего рода хор. Мотив социума, репрессивного по отношению к главному герою, неожиданно становится определяющим. Пустое пространство заполняется фигурами и голосами. Комната героя, через которую шествуют хозяйка, буйные гуляки-соседи, проститутки, постепенно захламляется. Проходные (у Достоевского) сцены, вроде похорон, развертываются в самостоятельные этюды. Посмертные ощущения героя растаскиваются на реплики окружением. Звуки пьяной икоты, соединяясь с молитвой и со стуком молотка, вколачивающего в гроб гвозди, образуют своего рода музыкальную мессу. Вечность, ждущая героя, представлена жирным пауком, выползшим из баньки Свидригайлова.

Сцена из спектакля.
Фото — Екатерина Кравцова

Зрители, знакомые с сюжетом, замирают в предощущении интриги: какими театральными средствами режиссер покажет космическое путешествие героя в компании с черным человеком и, самое главное, какими окажутся безгрешные «дети солнца», на планету которых Смешной человек попадает после смерти. И если межгалактический трансфер осуществляется по-театральному буднично: один из бывших «соседей» прячет глаза за черными очками, забирается на стремянку и вкручивает софит — зажигает новое солнце, то со вторым все гораздо сложнее. В театре нет ничего более сложного, чем две вещи: сыграть веру и сделать утопию убедительной. Сам Достоевский, рисуя жизнь детей солнца, населяющих у него землю сродни Греческому архипелагу, явно руководствовался гесиодовскими мотивами мифа о «золотом веке». Земля блаженных сотворяется у нас на глазах: сцена устилается миллионами белых, блестящих подобно морской гальке, фасолин. Фасоль шуршит под ногами так, что в этом звуке, чудится шум набегающих на берег волн. Невинных, не знающих греха аборигенов изображает резвая молодежь в белых холстинковых платьях и рубахах (до этого выступавшая в роли пьяных соседей и проституток). А их блаженное состояние подчеркивается таким же «блаженным», не умолкающим ни на минуту смехом. Наивный пантеизм — в птичьем языке жителей Земли-2, и в человеческом — птиц (бумажные салфетки-птицы чирикают бетховеновскую «Оду к радости»). А процесс воспроизводства популяции не знающих греха аборигенов заставляет вспомнить пресловутый «монтаж» из фильма «Человек с бульвара капуцинов»: вслед за целомудренными объятиями и насыпанием камешков в подол невесты незамедлительно выносят младенца в пеленках. А иногда сразу трех.

Для того чтобы инициировать стремительное падение нравов, «гнусному петербуржцу» оказывается достаточно буквально показать палец. Если точнее — детский трюк с его исчезновением. И акт развращения, и его последствия создаются такими же наивно-условными средствами довольно разнузданного фарса с элементами агитплаката. Вслед за первым столкновением из-за женщины — и сексуальная революция, и торговля женским телом, выраженная в наивной комбинации слов «баба-бобы», и «капиталист» в цилиндре, и социальная эксплуатация, и брейгелевское шествие слепцов, и тотальное одичание. Возможно, язык примитива — единственно верный как для создания утопии, так и для ее крушения. Возможно, иначе и невозможно сейчас играть этот текст. Но все-таки…

Спектакль Ирины Керученко четко делится на две части. В одной мы следим за Смешным человеком. Во второй мы совершенно теряем его из виду. Панорама земли обетованной, созданию которой режиссер и выпускники-красовцы отдаются со всем возможным пылом, совершенно вытесняет героя из нашего сознания. И уж конечно эта псевдо-утопическая, местами избитая, местами обаятельная, альтернативная реальность не работает на обоснование нравственного перелома внутри Смешного человека по пробуждении. Не работает и на сакраментальное: «Главное — люби других как себя».

Иван Ефремов в финале остается один на один с залом. Ему нужно доиграть сюжет, доиграть нравственное преображение. Его герой вытаскивает из кармана розовую ленту — напоминание об обиженном им ребенке, он смотрит в зал с той же доверчивой полуулыбкой… И не его вина, что преображения не происходит и что финал остается формальной рамкой.

В именном указателе:

• 
• 
• 

Комментарии (1)

  1. Анастасия Ким

    Мне кажется, в спектакле многое сложилось, ну, или уложится со временем до конца. В придуманном режиссером пространстве-перевёртыше, где все двоится, искажается, отражается, Смешного человека крутит-вертит. В самом начале он в центре (он сам себя туда ставит, он же «правоимеющий»), а потом вдруг оказывается только частью окружающего мира (поэтому его и теряешь из виду). Нравственный перелом героя проходит через этот явный контраст первой и второй частей, через эту перестановку, новое его положение (зрителю меняют «фокус», с крупного плана перестраивая на общий). С происходящим внутри него переворотом на 100 градусов созвучна и интенсивность всего действия – оно разгонятся, быстро ускоряется и вот уже несется в тартарары. Подчеркнутый примитивизм, сверхнаивность другой планеты как бы призваны защитить от строгой инспекции и саму планету, и открытие тут сделанное. Но штаны-корова, ведро-гром, птички-прищепки, блаженный смех, – это не столько суть, содержание иной реальности, сколько лишь «вещественные» ее приметы. Разворачивающийся балаган, циркачество, трюкачество – все для контраста. Хорош и финальный поворот: начинали с исповеди, а закончили проповедью. Есть в этом определенная смелость, решительность, к месту тут и артисты – без их молодости не наполнилось бы пространство верой. А в конце почему-то именно веришь.

Оставить комментарий

Оставить комментарий
  • (обязательно)
  • (обязательно) (не будет опубликован)

Чтобы оставить комментарий, введите, пожалуйста,
код, указанный на картинке. Используйте только
латинские буквы и цифры, регистр не важен.

 

 

Предыдущие записи блога