Петербургский театральный журнал
Блог «ПТЖ» — это отдельное СМИ, живущее в режиме общероссийской театральной газеты. Когда-то один из создателей журнала Леонид Попов делал в «ПТЖ» раздел «Фигаро» (Фигаро здесь, Фигаро там). Лене Попову мы и посвящаем наш блог.
16+

14 августа 2019

ВЛАДИМИР АЛЕКСАНДРОВИЧ САХНОВСКИЙ-ПАНКЕЕВ

В 2019 году исполняется 240 лет РГИСИ (дата, впрочем, сомнительная и недоказанная: нет связи между драматическим классом, который набрал Иван Афанасьевич Дмитревский в рамках «Танцовальной Ея Императорского Величества школы» — и Школой актерского мастерства (ШАМ) Леонида Вивьена, от слияния которой с КУРМАСЦЕПом Всеволода Мейерхольда в 1922 году получился Институт сценических искусств, ИСИ… Но вот что точно — в октябре этого года исполнится 80 лет театроведческому факультету. И тут без дураков. Самая старая театроведческая школа, идущая от 1912 года и графа Валентина Зубова, оформилась в факультет в 1939 году. Был набран первый курс студентов, и 1 октября начались занятия.

Эту школу олицетворяют многие ее создатели и продолжатели. Когда-то, начиная журнал, мы почти сразу организовали рубрику «Учителя». Частично из нее, частично из новых текстов пять лет назад была собрана и издана книга «Учителя» (составители Марина Дмитревская и Евгения Тропп), история факультета в лицах преподавателей и учеников (каждое эссе написано учеником об учителе). Герои книги — представители старших поколений педагогов нашего театроведческого (и портреты в ней расположены по хронологии их появления на факультете). Кому-то знаком этот том, кому-то — нет. И мы решили в течение предъюбилейных месяцев выводить в широкий читательский мир лица и творческие биографии знаковых педагогов театроведческого факультета. Вот так — серией, каждую неделю. Чтобы помнили.

В. А. Сахновский-Панкеев

Никто не вправе назвать себя учителем. Только ученик может сказать, кто его учитель. Любимый, ненавидимый, предавший или преданный, утративший с годами авторитет или, наоборот, открывающий новое — мы все равно знаем, кто он, выучивший нас профессии. Бывает, что спустя десятилетия мы с тайной неловкостью перечитываем книги учителей, удивляясь — как можно было в свое время быть такими наивными? Да, наука ушла вперед, все поумнели. Что с того? Учитель все равно Учитель.

Профессии театрального критика меня выучил Владимир Александрович Сахновский-Панкеев. Это я знала всегда. Знаю и теперь каждую минуту профессиональной жизни, в которую он врывается, всегда хлопнув дверью аудитории, выбежав и снова вбежав с неистовым криком: «Снобизм! Дилетантизм!» Дверью — шварк! Сигарету — в сторону! Он отказывается от курса! Пальто — на руку. И сел опять за стол. «Две фурии терзают жизнь мою — нищета и гордость…» — что-то вроде этого писал когда-то Гнедич. Две фурии, терзавшие Сахновского, а через него — нашу студенческую жизнь, — снобизм и дилетантизм. Это были враги, и без тени иронии, спустя много лет, думаю — не выдуманные враги. До сих пор, встречаясь с ними, хочется хлопнуть дверью и заорать: «Ненавижу снобизм! Ненавижу дилетантизм!» Нынче уж никаких дверей не хватит. Посмотришь направо — дилетантизм, налево — снобизм, по центру — вместе стоят. Собственно, Сахновский и понимал, что — вместе, что снобизм есть отсутствие профессионализма, что только дилетант может быть снобом.

Когда начинался «Петербургский театральный журнал» и его рубрика «Учителя», не было сомнений, что одним из первых лиц в ряду будет мой учитель. Что журнал не умрет по крайней мере до тех пор, пока не напишет о нем. Время шло, и, может быть, журнал жил, потому что с каждым следующим номером я понимала: мне нечего написать кроме того, что он — мой Учитель. Сахновский умер, когда я была на первом курсе аспирантуры, мы не успели сблизиться по-человечески, его отношением было закольцовано лишь студенческое пятилетие.

Вступительные экзамены. Первая отборочная консультация, полуобморочное состояние девочки из Вологды (34 человека на место, после школы не берут, только — из республик, потому что Сахновский набирает курс народов СССР, я после школы и не народ СССР…) — и первый вопрос: «Каким спектаклем открылся театр на Таганке?» В память о Сахновском я всегда задаю этот вопрос на вступительных консультациях и только иногородним поступающим на театроведческий факультет.

В. А. Сахновский на дипломных защитах.

Третий курс. Фраза Сахновского: «Марина написала прекрасную работу. Я не согласен ни с одним словом». Этому он научил навсегда. На каждом семинаре я помню это. И повторяю студентам. От себя, конечно. Потому что теперь уж я — «не согласна».

Третий курс. Вечер. В пустой аудитории мы вдвоем с Таней Пономаренко делаем очередной номер студенческой стенгазеты «Газета». Поскольку фотографии педагогов нещадно крадут, он называется «Утраченные иллюзии» и состоит из одних дырок с подписями типа: «Г. В. Титова за раскладыванием пасьянса „Могила Наполеона“», «В. А. Сахновский в борьбе с дилетантизмом». Жжем края. Дым. Откуда-то влетает Сахновский: «Пожар на факультете!» Почти ночь.

Третий курс. После семинара. «Останься. Начинай думать о теме для аспирантуры. И не возражай». Придя домой, я горько плакала: жизнь предопределена, а я так хотела поехать завлитом в родную Вологду! И поехала. Сдав экзамены в аспирантуру, поехала в Архангельск и именно завлитом. А экзамены потом сдавала второй раз. «Только второй раз не уезжай», — сказал Сахновский, придумавший мне тему. «Про атмосферу спектакля сейчас не разрешаю. Михаил Чехов не издан. И вообще это что-то эфемерное, потом займешься. Надо думать реально», — сказал он. И через год умер. А нелюбимая реальная тема осталась. Я написала диссертацию только потому, что должна была сделать работу, которую мне задал он.

Первый год аспирантуры. Первая публикация по теме, посланная в незнакомый журнал «Театр», и строгий голос редактора по телефону: «А кто-нибудь из педагогов читал?» От ужаса лепечу: «Сахновский…» — а на следующий день, коченея и все понимая, пересказываю диалог. Ледяной взгляд: «Как ты смела сослаться на меня, когда я не читал?» И на следующий день, возвращая текст: «Ты меня не только не подвела, но я горжусь». Не знаю, как на самом деле жил Владимир Александрович. Но этический кодекс независимого театрального критика внушил мне именно он. Не знаю, влияли или нет на его статьи дружбы и сабантуи, но он учил, что влиять не должны. И что нельзя пить чай с актерами и дружить с режиссерами. Сам дружил. Помню. На тексты — не влияют. «Сырих» не выношу. Закулисные «служения» и их печатные последствия вызывают брезгливость.

Последний шок — появление Сахновского на кафедре после операции за полгода до смерти. И единственная мысль: что-то сделать с лицом, чтобы оно не изобразило ужаса — так он изменился. Его мужество тогда вызывало оторопь и восхищение.

В наших семинарах, в анализе спектаклей не было тонкости, вязи неуловимостей. Все выражалось вербально, выстраивалось в логику, в четкие причинно-следственные отношения. Время неуловимостей не минует никого, если он способен читать художественный текст по его законам. Сахновский искренне верил в объективные критерии нашей профессии (я верю тоже!), он учил брать спектакль в руки, мять его, ощущать «химический состав» — и писать о спектакле в жанре спектакля. Не помню точно, тогда или нет возникла посылка: написать о спектакле так, чтобы читатель испытал эмоции, родственные тем, что испытывает зритель, сидящий в зале. Профессионализм. Объективная реальность, данная нам в ощущении. Сиди в зале с блокнотом. Пришел из театра — запиши впечатления. Езди. Смотри все. Неприлично ходить в театр редко и для удовольствия. Профессия! Не меньше 300 спектаклей в год! А если нет — это снобизм и, что характерно, — дилетантизм!

Дверью — шварк! Пачку сигарет за семинар — дымом в потолок. Темп, темп, темп! Он был человек яростный. Его жадность до жизни, азарт дела, неистовость, наверное, сжигали его. Так казалось. Так кажется. Так объясняешь себе причину его ранней смерти. Он несся из дела в дело, из города в город, стремясь успеть все.

В. А. Сахновский на демонстрации.

Ночью, в сорокаградусный мороз на каком-нибудь Омском вокзале, посмотрев за три дня восемнадцать спектаклей каких-нибудь любительских театров какого-нибудь южносибирского региона и опаздывая на какой-нибудь проходящий барнаульский поезд, чтобы зачем-то ехать в какой-то Свердловск обсуждать чьи-то спектакли, и еще пообещав сделать что-то хорошее близлежащему Нижнему Тагилу, я понимаю: так жить нельзя. И иначе жить нельзя тоже. Потому что если не так — это снобизм и дилетантизм. На собственной профессиональной шкуре испытывая похожие нагрузки (то есть мне кажется, что похожие), я постоянно — психофизически — ощущаю его, Сахновского. Который ехал. И читал лекции. И обсуждал шестьдесят восемь спектаклей за неделю. И мотался от Средней Азии до Владивостока с заездом в любимую Польшу. И делал вид, что все успевает (теперь-то я понимаю, что делал вид, потому что успеть невозможно. И прочесть все, что он якобы читал, — немыслимо. Можно только проглядеть.

А на семинаре сделать лицо. Но это неважно. Действительно неважно). И я бегу куда-то дальше исполнять какой-то профессиональный долг, о котором он говорил когда-то… То есть не какой-то, а — «профессиональный». Ибо не выполнять его — это снобизм. И дилетантизм. Две фурии, терзающие жизнь.

1998 г.

Я УЧИЛСЯ У САХНОВСКОГО…

Владимир Александрович Сахновский — это моя молодость, свет надежд и горение сердца. Горения моего сердца поубавилось, зато горит ярким факелом — для меня и для многих — имя: Сахновский. Я поверял им себя все это время — как бы он сделал, как поступил? Тому есть причины. Надо было знать этого человека…

Я начал заниматься у Владимира Александровича со второго курса. Четыре года он вел нашу группу по теакритике. Это четыре года счастья и настоящей жизненной школы.

Мы, конечно, слышали о Сахновском уже достаточно много, заранее «боялись» его и поначалу смотрели на него с робостью и ожиданием. Еще бы — известный в стране критик, популярный ведущий телепередачи «Рампа» и, как говорили, оч-чень строгий педагог. И верно — мы скоро окунулись в атмосферу дисциплины, нравственной непримиримости, но главное — предельной добросовестности. Всегда подтянутый, бодрый, Владимир Александрович никогда не позволял себе опоздать по пустяковой причине и тем более пропустить занятие. Он являлся, даже если был болен, даже если его задерживали совещания или заседания. Но строгость и самодисциплина были не только внешние, формальные. Сахновский был человеком принципа, когда дело касалось этических моментов. Его нельзя было упросить поставить «тройку» вместо «двойки». Нельзя было «подкатить» к нему с какой-нибудь рекомендацией — он не признавал ничьих протеже. Никогда мы от него не слышали: «Я не успел прочесть вашу работу». Он успевал. Он все успевал — и вовремя. Более того, человек профессионального долга, он ни разу не отказал студенту в консультации или беседе, и порой его можно было застать за этим занятием прямо на лестничной площадке. Но было еще что-то, что заставляло нас, группу в двадцать с лишним человек, в течение нескольких лет, всякий раз, как на побудку, в полном составе являться на занятия, иногда терпеливо ждать «шефа» и час, и два, и три с какой-нибудь вечерней конференции в ВТО, чтобы потом, засидевшись с ним, не заметить, что стрелка часов движется к половине первого ночи. Объяснить это нельзя. Нас очень скоро заворожила личность нашего педагога. За четыре года я не пропустил ни одного занятия у Сахновского. Я приходил даже больной, иногда выдерживал скандал на работе, если меня не отпускали… Мы шли, летели к нему, к этому человеку, который не давал нам ни спуска, ни покоя — и требовал от нас, требовал, требовал. Мы шли за ним, как овцы идут за пастырем.

В. А. Сахновский. 1970-е гг.

Схема занятий была стандартная — студент зачитывал свою работу, затем ее обсуждали коллеги, а под конец слово брал шеф. Тут мы затихали, для нас наступали минуты высоких откровений профессионала, Мастера. Очень скоро мы поняли, что шеф «знает все, видел все и читал все», что касается театра. О репертуаре ленинградских или московских театров я не говорю: Сахновский досконально знал репертуар чуть не всех театров Советского Союза — так нам тогда казалось. Но он также знал лучшие спектакли многих театров Европы. Когда он успевал все узнавать? Откуда черпал энергию для своей фантастической любознательности?.. Помню, один из отчетов о поездке в Польшу Владимир Александрович начал так: «Я провел в Польше двадцать дней и видел двадцать семь спектаклей…» Все это было поразительно. Порой мы даже избегали блеснуть при случае какой-нибудь цитатой из только что появившейся искусствоведческой книги, потому что Сахновский, конечно, эту книгу знал и мог уличить в неточности.

Вообще Владимир Александрович как педагог был для нас загадкой. Он, например, не только внимательно выслушивал выступающего студента, но и конспектировал его выступление. Я так и не понимаю — зачем? Не думаю, чтоб для отчета в деканате. За этим крылась какая-то педагогическая тайна.

Первый год Сахновский «прочищал нам крылышки», учил критически мыслить, воссоздавать в статье образ описываемого предмета. Только на второй год занятий с ним у меня стал вырисовываться облик моего педагога. Мне тогда очень импонировало, что Владимир Александрович избегает теоретических выкладок и сентенций. Наверное, потому Сахновский не мучил нас напутственными лекциями по теории, а сразу окунул в «живой» материал. Владимир Александрович широко смотрел и на предмет критики, и на ее цели, и на методы особенно — он допускал их все, если они выявляли мысль, и мысль истинно высокую. Он был — сама импровизация. И — сама корректность. Однажды ему понравилась не самая сильная работа одной студентки — понравилась тем, что была написана в ключе рецензируемого спектакля и пропитана атмосферой происходящего на сцене. Разговор на эту тему стал для многих из нас «руководством к действию». Писать в духе и даже в стиле, если можно, описываемого предмета — для меня, например, это до сих пор одно из важных положений профессии. Даже сейчас вот, вспоминая на этих страницах Владимира Александровича, я стараюсь говорить поменьше, но поточней, стиль клоню к «строгому», стараюсь быть предельно правдивым — точно так, как, по-моему, делал бы он… Однако, сколько помню, Владимир Александрович не пытался навязывать никому из нас своего мнения, — но и не игнорировал чужого, даже если оно было совершенно абсурдным.

Его привлекали в человеке убежденность, азарт критика, горение. Он любил, когда «кипели страсти». На семинарах умел незаметно столкнуть нас в споре, превращая их в диспуты, а когда мы сцеплялись друг с другом настолько, что уже переставали замечать шефа, он, довольный, взирал на нас с ехидством сатира и беззвучно смеялся, вздрагивая всем телом на стуле. Воланд, он наслаждался нашими горячими «поисками истины». Но потом, конечно, ставил все на свое место, объяснял, что к чему и что чего стоит.

Нет, своего мнения он не навязывал. Помню, я увлекся структурным анализом, пытался применить этот метод в теакритике. Я слышал, что Владимир Александрович относится к структурализму прохладно. Однако он внимательно читал мои заметки и давал дельные советы. Когда же у меня наступило разочарование в моем увлечении и я гордо сообщил об этом Сахновскому, он только тихо бросил: «Ну и правильно сделали». Но здесь, я думаю, мне помогло не столько общение с Сахновским-критиком, сколько с Сахновским-личностью, потому что шеф уже своим стилем поведения как бы проповедовал «реалистическое» ощущение жизни. Он всегда ратовал за четкость позиции, смелость, нравственную высоту и чистоту, за высокий вкус. О, он не чурался тонкостей, он был чрезвычайно тонким человеком, об этом даже странно говорить, — но не выносил расплывчатости, неясности, неопределенности, туманного «impression». Здесь он был бескомпромиссен и даже беспощаден. Первая моя оценка у него была — «два». Пятерку я получил лишь на последнем курсе.

В. А. Сахновский в Прибалтике. 1960-е гг.

Борясь с «расплывчатостью», шеф упорно выбивал из наших голов узкопрофессиональную пыль. Теперь, например, принято оценивать явление искусства в общем разрезе культуры, то есть с позиций эстетики, идеологии и философии того времени, когда это явление создавалось. Однако в пору моего учения это было новацией в научном мышлении. Владимир Александрович был апологетом всяких новаций. У него вечно наготове были примеры, ассоциации, иллюстрации к любому — и сегодняшнему, и давнему — театральному явлению — из литературы, живописи, архитектуры, прикладного искусства, истории. В любой момент он готов был посоветовать автору рецензии прочесть что-то, что поддерживало бы точку зрения пишущего, — по эстетике, по теории искусства, из журналов что-либо. Но обязательно давал одно-два названия из того, что эту точку опровергало бы, причем буквально требовал, чтобы автор прочел и это тоже. Он всегда предостерегал от однобокого подхода, огульных оценок с позиций якобы «сегодняшнего дня», приучал нас к историческому подходу к явлению.

Иногда его «волюнтаризм» трудно было совместить с его внутренней дисциплинированностью, подчиненностью строгому внутреннему порядку. Но уж совсем неожиданным открытием стала для нас страстность нашего педагога. Да, этот строгий к себе и к другим человек буквально источал жар страсти к театру, к искусству, к жизни. Но это не все. Этот «лютовавший», когда дело касалось профессии, человек был на редкость доброжелателен и добр — и как критик (в анналах — многолетняя дружба с театром им. Ленсовета, например), и как педагог. Это уже шло от широты и от щедрости его души. Владимир Александрович мог прийти на зов растерявшегося режиссера и поддержать его в печати; или приютить у себя дома чуть не полтора десятка не попавших на поезд студентов; или просто выручить в трудную минуту… Он всегда и всем ПОМОГАЛ, и эту его черту тоже знали все. И ее нельзя выносить за скобки, говоря о Сахновском-педагоге. Как ни странно, этого «беспощадного» человека хотелось любить. И его любили. Очень любили. Хотя он-то как раз не выносил чужого обожания. Его это, видно, расхолаживало, а он не позволял себе «раскисать», «нюниться».

Владимир Александрович был внутренне восторженный человек. И это был восторг перед всем интересным, новым, прекрасным, неведомым. Мне с самого начала импонировала эта его черта. Поражала его энциклопедичность, которая, безусловно, была тоже следствием внутренней восторженности. Я помню, как он всякий раз, несмотря на усталость после долгого занятия, просто горел желанием рассказать нам что-нибудь интересное. А как мы ждали этих рассказов! От него первого мы услышали о режиссуре Гротовского, он рассказывал нам об искусствоведе Юзовском, о современном польском театре (который знал чуть не лучше нашего) — да о многом, многом. Я долго искал — или пытался понять — «стержень» этого человека. Потому что Сахновский бывал разный, и меня, молодого, это настораживало. Владимир Александрович умел, например, написать тяжеловесную передовицу и игриво-полемическую заметку, и мудро потеоретизировать, и т.д. А я терялся — что же главное? Но театральный мир — мир особый. Там часто маска, там нередко красивая фальшь вместо горькой правды, там умеют быть одним сегодня и другим завтра, и трудно бывает понять, каков человек на самом деле. Театральный мир многолик и опасен. Сахновский умел «играть» по правилам этого мира, всегда оставаясь самим собой. Он был знаком со всем театральным людом, и, как ни странно, его, сурового критика, любил и почитал актерский мир (нынче это редко). У него было много друзей и приятелей среди актеров, а некоторым он даже помог найти дорогу на большую сцену. Таковы парадоксы крупных личностей…

Что мне еще импонировало в Сахновском-критике, так это полное «презрение» к региональным битвам, к боям «местного значения». Он чурался всяких интриг и не имел никогда непомерных «профессиональных» амбиций. Он всегда был готов уступить в споре, принять чужую концепцию как свою, лишь бы она служила высокой идее. При всей широте взглядов, Владимир Александрович был человеком глубокой традиции. По образованию он был филолог, в аспирантуре учился у самого академика Щербы (!). Через традиции русской филологической школы и русской критики он и шел к театру. Он впитал лучшие черты этих школ — страстную верность идее, в которую поверил, нелицеприятство, гражданственность в лучшем смысле и — недоверие к «стилю». «Не говори красиво!» — повторял он при мне не раз тургеневскую строчку. А при всем том он, как мало кто, умел обратиться к читателю с доверительной интонацией, в доверительном тоне. «Найти ключ к читателю потруднее, чем найти ключ к спектаклю», — признался он как-то в разговоре со мной.

Когда я почувствовал в своем педагоге — человеке традиций — стержень и крепость, мне стало спокойно. Сознавать, что есть кто-то, на кого можно положиться и кому веришь, — для юноши, «начинающего житье», чрезвычайно важно. Мы все ловили каждое замечание шефа. Его неожиданные озарения, его экспромты, его аналитические импровизации были для нас энциклопедией мастерства. Сахновский зажигал. На его занятиях все чувствовали себя критиками. Все хотели писать. Даже если мы предлагали совершенно невероятные проекты, Владимир Александрович все же многие из них одобрял, радуясь тому, что загорался человек. Его девиз был: пишите! ищите! дерзайте!.. И мы дерзали. Мы знали, что он сам всегда дерзал, лез на баррикады и не боялся появиться некстати со своим смелым, неожиданно правдивым словом. Уже будучи тяжело больным, он продолжал появляться на диспутах, конференциях, вступал в споры, он — горел.

В. А. Сахновский. 1970-е гг.

Он зажигал и объединял нас и как будущих профессионалов, и человечески. Долгие годы, когда его не стало, не прекращались встречи курсов бывших сахновцев. Сахновцы — это марка. Я теперь сравниваю Сахновского и мое поколение. Сколько очков форы давал он нам. Никогда, например, он не ждал приглашений на диспут, на встречу и т. п. — сам являлся — поспорить, высказать мнение, поднять проблему.

Помню, как-то мы направлялись с ним из здания на Исаакиевской, где находился наш факультет, на Моховую, в деканат. В разговоре Владимир Александрович обмолвился, что едет не в деканат, а в Учебный театр (что был напротив института), где уже началась встреча студентов института с Олегом Табаковым. Я не знал про встречу с Табаковым, но мне стало совестно, и я сказал, что тоже туда еду. Мы слегка опоздали, и шеф повел меня потайной лестницей на узкую галерейку бывшего ТЮЗа. Там мы с ним и замерли.

Я стоял рядом с перегнувшимся через перила профессором (а ему было тогда всего сорок девять лет) и думал, что на таких встречах Сахновский бывал, наверное, не раз, но вот пришел снова, чтобы вновь ощутить нерв и пульс сегодняшней театральной жизни. Я же даже не знал о встрече… Кажется, я от этих мыслей покраснел в темноте.

Помню урок еще более достойный — нам, сытому поколению, от нашего неуемного, вечно ищущего профессора. Эта история была связана с выпускным спектаклем национальной студии нашего института — «Гроза» Островского, — о котором до сих пор ходят легенды. Мы слышали об этом спектакле А. Кацмана восторженные отзывы, но, сколько помню, никто из нас его не видел. В вечер последнего, прощального спектакля, который состоялся в Учебном театре на Моховой, у нас, увы, были занятия с Сахновским на Исаакиевской. Мы терпеливо ждали шефа, который все не шел. Вдруг из канцелярии сообщили, что звонит Владимир Александрович и просит приехать на Моховую.

Ветреные головы, мы не задумались о причине столь странного приглашения и отправились в путь-дорогу не торопясь, по дороге заглянули в кафетерий… Когда мы прибыли на Моховую, был уже девятый час. Спектакль, видимо, уже шел. Шеф встретил нас какой-то невеселый, хотя, как всегда, подтянутый. Занятия прошли как обычно, но без особого творческого подъема. И только позже мы поняли, что Владимир Александрович приглашал нас не для занятий. Может быть, единственный раз в жизни он хотел отступить от своих педагогических принципов и сделать нам подарок — вместо семинара повести на последнее представление «Грозы». Говорят, то было потрясающее зрелище. Слезы, цветы… Ведь после выпускники разъезжались по своим городам, и кто знал, удастся ли им собраться вместе еще раз?.. Но каков шеф! — ни жестом, ни словом не выдал он своего огорчения, ни своей досады на нас. Это был урок педагогической этики — нам, «неторопливому» поколению.

Я вспоминаю пору занятий с Владимиром Александровичем как полосу счастья, душевного праздника. Любил ли я этого человека? Тогда я не думал про это. Мы, впрочем, оба не терпели псевдодружеского сюсюканья, фальшивых расшаркиваний. Мы занимались делом, вот главное. Но теперь — иное. Теперь я вспоминаю о Владимире Александровиче Сахновском с теплотой, какой не находил в себе раньше. Взросление души? Душевная слепота молодости? Как бы ни было, теперь я, не кривя душой, говорю: я его любил.

Он, конечно, «загнал» себя. Как-то показал мне листок с расписанием мероприятий на день. Все пространство листка было исчеркано — от восьми утра до двенадцати ночи у Владимира Александровича не оказывалось и пятнадцати минут свободных, чтобы даже чаю выпить. Когда же он писал статьи, книги?.. В таком режиме он жил. Какой организм выдержит? Вот тут и одолела болезнь.

Жизнь загоняет людей, и прежде всего — людей горящих, словно факел. Кажется, что этот факел только вспыхнул, ему бы еще гореть и гореть. Увы, этот человек-легенда, столько успевший сделать, не преуспел в одном — он едва смог переступить порог пятидесятилетия… Уверен, что сейчас он был бы самым «современным из современных».

1998 г.

Комментарии (2)

  1. Алла Цыбульская

    И я сохраняю благодарную и уважительную память о Владимире Александровиче Сахновском. Учась на театроведческом, я была его студенткой только по курсу Театр народов СССР. Но по окончании ЛГИТМИКа, начав по немногу публиковаться, я была удостоена чести быть приглашенной им в семинар молодых театральных критиков, открытый им и проводимый во Дворце искусств.Какая это оказалась могучая профессиональная поддержка! Институт кончился, а многие из нас на пороге профессиональной работы нуждались в продолжении, если не учебы, то в направлении, в руководстве, в консультациях… И те избранные счастливчики, среди которых была и я, получали от Владимира Александровича мудрую поддержку и ориентацию. Он замечательно шутил, замечательно был принципиален, замечательно оппозиционен, замечательно комментировал происходящие события в мире театра и критики… Наша школа ЛГИТМИКа продолжалась! И мы ездили в поездки, незабываемой было пребывание в Тарту у Карела Ирда, режиссера, ставившего Беккета, когда о нем еще и не слыхали, и многое другое, необычное, метафорическое, уникальное… Я чту и берегу память Владимира Александровича- острого, динамичного, темпераментного, порой жестко непримиримого, талантливого. Берегу как реликвию одну его записочку-поддержку мне по поводу одной из моих первых публикаций в журнале “Советская музыка” о Сергее Лейферкусе.Помню его и резко исхудавшего, больного, с той же прямой спиной, достоинством в осанке. Помню, какую боль испытала, увидев его таким переменившимся.Он ушел в один год с Анатолием Зиновьевичем Юфитом. Безвременная потеря для института, и для всех, кто был рядом.А из нашего семинара нет в живых уже тоже безвременно Леночки Марковой- умницы – и достойной продолжательницы заветов наших учителей, сменившей Льва Иосифовича Гительмана в заведывании кафедры зарубежного театра… Я низко планяюсь памяти наших учителей, их учеников и последователей. Я чту благородство и бескорыстие ушедшей когорты.

  2. Татьяна Жаковская

    Он читал нам “Введение в театроведение” на первом курсе. Всего несколько лекций – и точная настройка не окрепших еще щенячьих мозгов (я тоже попала на факультет со школьной скамьи) на профессию, которая до того была для меня просто суррогатом недостижимой режиссуры. Через три года мне несказанно повезло – выйдя из академического отпуска, взятого в связи с рождением двойни, я попала на курс, где Владимир Александрович вел театральную критику. И вот тут всё началось всерьёз. У нас были прекрасные учителя, все разные и все замечательные, о каждом вспоминаю с благодарностью, но Сахновский был не просто учителем, а именно Руководителем семинара – места, где мозги каждого запускались на доступный для него максимум. Маленькая комната на Исаакиевской часто сотрясалась от хохота, причем часто громче всех хохотал автор нещадно разобранной по косточкам работы. “Неглиже с отвагой” и “Сара Бернар на излете своей карьеры” – до сих пор раздается у меня в ушах при попытке пустится во все тяжкие снобизма и/или дилетантизма.

Оставить комментарий

Оставить комментарий
  • (обязательно)
  • (обязательно) (не будет опубликован)

Чтобы оставить комментарий, введите, пожалуйста,
код, указанный на картинке. Используйте только
латинские буквы и цифры, регистр не важен.

 

 

Предыдущие записи блога