Петербургский театральный журнал
16+
ПЕРВАЯ ПОЛОСА

11 февраля 2013

СМЕРТЕЛЬНЫЙ НОМЕР

А. Вампилов. «Утиная охота».
Национальный театр им. Ивана Вазова (София).
Режиссер Юрий Бутусов, художник Александр Шишкин.

Сценография

Первое, что обращает на себя внимание, — буйная визуальность этого спектакля. Сценография Александра Шишкина, что уже привычно, — не столько «место» для игры или смысловое пространство, сколько сценографическая режиссура, структурирующая действие, организующая композицию.

В первом действии перед нами пейзаж, образованный хаотичным набором абсолютно разрозненных предметов. По сюжету — новая квартира Зилова, по ощущению — последствия глобальной катастрофы. Среди следов крушения — обрушившаяся люстра, надгробия, рыжий женский парик и сумки на веревке, нелепый пластмассовый лебедь на шкафу, груда женской обуви, нераспакованные картонные коробки, кое-какая мебель… На переднем плане зияет люк, видимо, в преисподнюю, откуда появляется, например, посыльный с венком и куда норовят провалиться то Зилов, то Саяпин. Так же случайно «вписаны», инсталлированы в это пространство и человеческие фигуры: шушукающиеся в уголке балерины в белых пачках и черных котелках, то ли скорбная, то ли сонная мужская фигура за ширмой.

Скомканная красная ткань образует рельефную «лунную» поверхность пола. Бархатистая фактура говорит сама за себя, вызывая аналогию с цирковой ареной. Большинство предметов полые, муляжные, бутафорские: пластмассовый батон и надгробия, искусственные цветы и, наконец, резиновые утки — подарок Саяпиных.

Сцена из спектакля.
Фото — архив театра

По ходу действия кое-что из этого реквизита играет, кое-что так и остается невостребованным. Резиновые утки становятся птенцами пластмассового лебедя (безногого фламинго) — их выстраивает в плывущую цепочку бездетная Галина, тем самым материализуя фантазии о материнстве. Картонные шкафы обживает вездесущая Валерия. Огненный парик мы обнаруживаем во втором действии на Галине. И так далее. Достаточно небольшой рекомбинации предметов (перестановка столов, несколько пыльных гроссбухов, пишущая машинка), и мы переносимся в кабинет в конторе Зилова и Саяпина.

Перед антрактом энергично дирижирующая перестановкой женщина-тамбурмажор и служители расчищают сцену для будущего «представления» — главного смертельного номера. Она практически пуста, что позволяет режиссеру выделять каждую новую сцену как своего рода эффектный номер: тягучий танец Зилова и Галины, жесткий «механический» секс с Ириной… Только белый круг на сцене, словно высвеченный цирковым прожектором, и из черноты выпукло выступает дверь, откуда выходит инфернальный, подчеркнуто корректный официант Дима. В сцене ухода Галины появляется массивный картонный занавес, перед которым исповедуется Зилов, в которой он вгрызается ножом, прорубая себе дорогу в инобытие. Играющая сценография-трансформер отчасти берет на себя драматическую нагрузку, визуальная магия компенсирует двухмерность, плоскостную природу персонажей.

Актеры.

Природа персонажей — клоунская: разнузданная, брутальная, кинетическая. Общее ощущение неряшливо-шумного цыганского табора усугубляется этнической музыкой «от Кустурицы». Брызжущая витальность задает бешеный темп первого действия. Не жизнь как таковая, а стремительное чередование, вакханалия трюков. Что сцены в «Незабудке», что новоселье у Зиловых напоминают дикую оргию. Танцует на столе Вера (Теодора Духовникова), нарочито порнографически выгибаясь, зверски сдирает с Кушака (Николай Урумов) пиджак и штаны, так, что пуговицы летят во все стороны. Смерчем врывается Валерия (Александра Василева) — агрессивная, дикая, шумная, она заходится в гипертрофированном восторге, обживает санузлы и шкафы, напяливает комбидрес Галины и, полностью войдя в роль хозяйки дома, пытается на глазах гостей совокупиться с ее мужем. В конце концов, чета Саяпиных заваливается спать, недовольно шикая на расшумевшихся «гостей» — Зилова и Галину, а поутру выставляя хозяев из дома.

Способ существования разрушает представление о природе вампиловских персонажей, особенно Зилова как вариации «лишнего человека». Из всех клоунов Зилов — Иван Юруков — самый разрушительный и агрессивный. Даже во время знакомства с Ириной (Ирмена Чичикова), чье явление декорировано почти как ангельское, его действия сохраняют характер стремительной атаки. Здесь нет места рефлексии. Бутусов иногда визуализирует остановки, когда герой застывает, вглядывается невидящими глазами в пустоту. Но они не дают ощущения второго плана, а считываются как «сбой программы». Активность, наступательность Зилова уходят в чистую моторику. Механический секс, механическая ярость, которую он «вздрючивает» в себе, с которой набрасывается на Галину, насилуя ее в ванной… Может быть, это самый неприглядный Зилов нашего времени, чья жизнь — в движении. Стоит ему остановиться, и оказывается, что его нет.

Сцена из спектакля.
Фото — архив театра

Может быть, актерски Юруков—Зилов и «проваливает» монолог перед закрытой дверью. Но Бутусов постоянно ищет некий визуальный эквивалент отчаянно-тупиковому состоянию героя. Заставляет этот монолог «работать» с помощью картонной стены, обналичивает второй план, инобытие картинами райского сада, гигантскими силуэтами животных за стеной.

Неуловимо похожие женщины Зилова составляют единое целое — как некие инварианты одной и той же судьбы, исходное обстоятельство которой — любовь к Зилову. А дальше — сад расходящихся тропок. Но в перспективе любой уготована публичная доля. Вера способна стащить штаны с любого «алика», но заходится в конвульсиях, когда слышит о невесте Зилова. Поблекшая, терпеливая Галина (Снежана Петрова) перед тем, как покинуть Зилова, появится в рыжем парике и обтягивающем красном платье, будто воплощая непристойные фантазии героя. Влюбленная Ирина с готовностью назначает себя на роль жертвы, и поэтому в финальной сцене в «Незабудке» ее беззащитное полудетское тело оголяется Зиловым на поругание, выставляется напоказ, как арт-объект. Даже Валерия — жертва, и ей приходится раздвигать ноги перед Кушаком, чтобы спасти проштрафившегося Саяпина.

Композиция, действие, образность

Бутусов пропускает пьесу Вампилова через Кустурицу. Есть соблазн определить изобретательность, причудливость образов как качество сознания главного героя. Тем более что и согласно пьесе — перед нами череда флешбэков, его воспоминаний. Но здесь фантазмичность — скорее, качество режиссуры разворачивающегося перед нами представления. Разнузданная фантасмагория, карнавальность образов заставляет вспомнить «8 1/2». На это ощущение работают и неразличимая привлекательность женщин, их взаимозаменяемость, и визуальная многомерность, вариативность сцен (раз за разом проигрываются разные версии похорон Зилова с надгробными речами и безутешными подругами).

Отказывая Зилову в праве на второй план, на какое бы то ни было духовное измерение, Бутусов структурирует действие как цирковое шоу. В первом действии на арене резвились коверные и кувыркались акробаты, во втором — идут номера посерьезнее. Формальным предлогом для перемены служит сообщение о смерти отца Зилова. Бурлеск, кипучая энергия первого действия сменяются предельной визуальной рельефностью, стерильной красотой второго. Мизансцены напоминают череду стильных музыкальных видеороликов. Если первое действие неслось стремительным потоком, то во втором возникают отдельные, предельно выразительные в своем лаконизме картинки-сегменты.

Здесь на заднем плане появляются величественные силуэты животных: олени, волки, гуси. Не то цирковой зверинец, не то недостижимый зиловский охотничий рай, в чем-то ироничный, поскольку силуэты — не более чем фигурки в тире. Здесь Зилов отстреливается от врагов с помощью подающей патроны Ирины. Здесь Зилова погребают под горой цирковых опилок. Все это — в предвкушении последнего «смертельного номера», который Зилов таки провалит.

Некоторыми коллегами был отмечен бесконечно длящийся финал спектакля, или даже набор финалов (в чем-то отменяющих друг друга). Фокус в том, что эти финалы — фальшивые. Зилов берется за ружье, но понятно — только и ждет, что его кто-нибудь остановит. Однако вместо этого группа зрительниц в трауре, все девушки Зилова, с обаятельным хладнокровием «ассистируют» ему. Одна с любопытством подглядывает в предсмертную записку, другая с укоризной показывает замешкавшемуся герою на часы (мол, пора уже), и, наконец, Галина услужливо подпирает туфелькой ножку расшатанного стола, чтобы был упор для ружья.

Бутусовский герой, однозначно, не застрелится. Ему отказано в этом праве. В сущности, он и так мертв. Композицию буквально закольцовывает бортик собираемой на наших глазах цирковой арены, внутри которой, напялив цирковой мундир, энергично вышагивает, дирижирует невидимым оркестром Зилов. Финал открыт, show must go on, Зилов will survive. И, пожалуй, ничего безрадостнее, чем это механическое перпетуум-мобиле, не придумаешь.

Комментарии (8)

  1. Алексей Пасуев

    Боюсь – ничего мененее подходящего тексту Вампилова – тоже.

  2. Nikolai Pesochinsky

    Да, это новый подход к драме Вампилова. Такой ШИРОТЫ пьесы я раньше не видел, отказ от любого жизнеподобия даёт плоды, и проявляется главное, что есть внутри этой пьесы, за одной историей: перевороты из отчаяния в балаган как общий закон существования. Это душа Зилова, развёрнутая на всё пространство пьесы. Спектакль получился философский, а не привязанный к социуму, ко времени, к определённым характерам. Это не 70-е гг., и не наши дни, это между "Чайкой" и "Макбетом". Режиссёр приблизился к ритму сегодняшней жизни, к её скачкам, мы паясничаем, а вокруг чёрт знает что, мрачное и жестокое. Это очень хорошо сделано режиссёрски, насквозь театрально, с развитием игровых образов, костюмы, предметы, танцы, цвет, переодевания, бессюжетные эпизоды, гэги, всё вместе создаёт очень сильную атмосферу. Чувственный спектакль! Главное — это актёры, с настоящей натуральностью существования, без задачи создавать "характерность", не стремящиеся изображать что-то "красками". Пожалуй, в Зилове для нас неожиданно мало, так сказать, "лирического" начала, того, что он обычно изображается моментами искренним и умным и на голову выше других. Но это такое понимание у театра. Страдание мерзавца – тоже законная тема. С Ирины снята инженюшная сентиментальность, она часть этой общей охоты. Нервный человек из рок-тусовки Саяпин (а не то, как в нём обычно видят "жлоба" и всё) . Очень интересный старый фавн несчастный папик Кушак, во второй половине, правда, что-то нелепое феллиниевское в нём. Всё это не банально. А чего стоит живое пение "от персонажа" (!) Кушака и Саяпина. Живой, не банальный спектакль.
    И ещё надо поблагодарить зрителей. Был полный завал с титрами перевода. Практически ни одна реплика никогда не попадала в тот момент, когда произносилась. Полный хаос: текст на экране сопровождает совсем другие речи совсем других персонажей. Сцена кончается, начинается другая, а потом ещё несколько минут тупо идут реплики из предыдущего куска. В последние десять минут вообще текст оборвался. Последняя реплика (финальный смысловой выстрел охоты!) не была переведена вообще. Я хорошо знаю пьесу, недавно несколько раз её видел (в МДТ, в Театре Малыщицкого), писал про постановку, и требовалась большая сила воли, чтобы просто перестать смотреть на злосчастный экран со словами. А ведь для Вампилова диалог важен! Он содержит важные детали. И режиссёр иногда играл на схождении – расхождении со словесным текстом. Другой спектакль был бы сорван, зрители покинули бы зал в остервенении. А тут – или такая ТЕАТРАЛЬНАЯ сила спектакля, или такая способность фестивального (володинского) зрителя к погружению в действие, зрительская интеллигентность, что досмотрели. Спасибо!

  3. Татьяна Джурова

    почему Вы так мало пишете???

  4. Алексей Пасуев

    Не думаю, что мантра “небытовое – хорошо, бытовое – плохо” верна в данном случае. Иногда всё же важно не как, а что. Свести одну из самых неоднозначных, глубоких, до конца неразгаданных пьес советского репертуара (пьесу о последних трепыханиях человеческой души в экзистенциальном болоте) к бесконечно-однообразно-предсказуемому параду цирковых уродцев – не значит её обогатить. ИМХО.

  5. Марина Дмитревская

    Пожалуй, присоединюсь к Алексею. Это эстетика, которой Бутусов вскрывал уже многое, вообще цирком психологический текст вскрывается не впервые… В данном случае для меня очевиден смертельный конфликт (смертельный номер…) между природой пьесы — и спектаклем. “Утиная охота” вообще-то пьеса небытовая, с чего это кто-то взял? Она условна изначально, причинно-следственность здесь разорвана так же, как сознание Зилова, речь не об этом. В спектакле одни смыслы приращиваются за счет умерщвления других, обогащение и уплощение идут одновременно, и сказать с очевидностью, что этот язык вскрыл новые смыслы пьесы, я бы не взялась.
    Актеры театра Вазова прекрасны, харизматичны, вбиты режиссером в отличный ритм, но образы одноплановы: а как требовать от циркового номера разноплановости, в цирке по определению не бывает развития. Люди выходят на номера. Но аттракцион на три часа – для меня лично многовато. И, заметьте, во втором действии, не поддержанный драматическим движением, спектакль увядает — и режиссеру нужно взбодрить его опять же номером– великолепной пляской Зилова (у Бутусова часто действие берет силу не из себя самого, а подгоняется саундтреком). Некоторые увидели, что это “пляска смерти”, после смерти, мне так не кажется. Цирк с конями продолжается, цирк жизни бесконечен — так прочла я.
    В общем-то, такими ключами можно попытаться открыть что угодно. Подставьте любую пьесу мирового репертуара. Подставили? Представили? И это лучшее доказательство, что подход не абсолютен…

  6. Евгения Тропп

    Может быть, потому, что мы с Николаем Викторовичем сидели рядом на “Утиной охоте”, вместе негодовали на субтитры, вместе удивлялись деликатному терпению зала (все действительно мужественно сносили эту путаницу реплик), то и ощущения от спектакля у нас оказались сходные… Ничего более точного и глубокого, чем уже написал Песочинский, мне не добавить, поэтому я к нему присоединюсь (как М.Д. к А.П.).

    Мне все-таки кажется, что “цирк” – это для Бутусова не отмычка, не ключ для вскрытия пьес, которым он орудует более или менее успешно. Мне этот процесс представляется иным – иначе направленным, что ли. Режиссер не “выбрасывает” вовне, как щупальцу, свое решение пьесы, а, наоборот, впускает в свой мир, в сферу своего понимания и чувствования жизни и человека в ней какой-то важный для него текст – будь то “Чайка”, “Макбет” или “Утиная охота”. И пьеса, попадая в “Бутусова” как художника, предстает иной, приобретает черты его видения мира как трагическго балагана.

    А насчет полного “несоответствия” спектакля природе Вампилова можно еще как поспорить. Меня, например, один только пример убеждает: через Вампилова тут не переступили. Это, конечно, зиловские носки, повешенные на веревку, натянутую над жизнью-ареной. Вот снимает готовящийся застрелиться герой носки (так и хочется сказать – вонючие) и, оглядевшись, находит им место – в центре мирозданья, на веревке. Не знаю, меня этот гротескный – смешной и страшный, бытовой и метафорический – жест “прошиб” даже больше, чем великолепная пляска Зилова под хихикающий издевательский мотивчик Латенаса. И, мне кажется (объяснить я не могу), что эти носки висят там “очень по-вампиловски”…

  7. Алексей Пасуев

    Бутусов, впускающий в себя Чехова. Меня смущает соотношение масштабов.

  8. Редакция

    А вот про Утиную охоту статья А. Степановой, гостившей на нашем фестивале.
    http://oteatre.info/zilov-vs-shen-te/

Оставить комментарий

Оставить комментарий
  • (обязательно)
  • (обязательно) (не будет опубликован)

Чтобы оставить комментарий, введите, пожалуйста,
код, указанный на картинке. Используйте только
латинские буквы и цифры, регистр не важен.

*

 

 

Предыдущие записи блога