Петербургский театральный журнал
Блог «ПТЖ» — это отдельное СМИ, живущее в режиме общероссийской театральной газеты. Когда-то один из создателей журнала Леонид Попов делал в «ПТЖ» раздел «Фигаро» (Фигаро здесь, Фигаро там). Лене Попову мы и посвящаем наш блог.
16+

22 ноября 2018

ПРО КЛЯТУ

«Враг народа». Г. Ибсен.
Старый Театр (Краков, Польша). Европейская театральная премия в Санкт-Петербурге.
Режиссер Ян Клята.

Театр как таковой, как все вокруг, давно уже в ловушке. Выход проблематичен. Прямое высказывание — реальный запрос времени. Но это и западня, раз ты все же театр, а не что-то другое. К тому же, если ты не философ, то едва ли не одна матерщина и остается. Если она тебе не надоела.

Выход, между тем, всегда есть, и Клята его знал. Сужу по своему давнему польскому впечатлению (2007 год). В его «Трансфере» («Пересадка») ярко театральным был резкий раздрай буффонного масочного трио (Рузвельт —Сталин — Черчилль) на отдельной высокой площадке, словно в петрушечном театре, — и реальных старых людей-неактеров, немцев и поляков, с документальными историями их жизни, искореженной интернированием. Так вот, очевидная социальная острота и выход во внесценическую фактуру действия были включены в драматическое целое, дело не исчерпывалось однозначным плакатом, тут еще был слой — да, может быть, и философский. Человек как таковой, по которому прошлась история, лихо управляемая марионетками, — вот решающий мотив того спектакля.

Сцена из спектакля.
Фото — архив театра.

Шли годы, и почувствуйте разницу. «Трансфер» с его четкими оппозициями уже невозможен. Или иначе: во «Враге народа» другая стадия. Фирменный «раздрай» от Кляты стал тотальным. Сцена задействована еще и более в высоту, вглубь и в ширину. И представляет собой гору яркого хлама, абсурдистское место действия. И это значимо сопряжено, жутко связано, нравится нам это или нет, с феноменом пьесы Генрика Ибсена, где первая ремарка рисует «небогато, но уютно обставленную гостиную». Умная драматургическая мускулатура его драмы выдерживает деструктивный напор грохочущего, катастрофического, в сущности, обвала времени. Режиссер потому и взял Ибсена, что тот классик, то есть вмещает и новейшие эволюции содержания: «Доктор Стокман» — не только о глубине залегания труб в водолечебном курорте, норвежский городок с его «сплоченным большинством» — это в полном смысле «наш городок», где бы мы ни были. Поименное длительное перечисление на латыни жутких бактерий, тотально отравляющих воду, — это тот еще «список кораблей», звучит как отходная современному миру. Вообще среди грохота и лязга возникают каждый раз неожиданные зоны внятной тишины, порой со звучными рефренами литых ибсеновских реплик.

Мир разрушен, и среди замызганных кафельных стен пресловутой водолечебницы былая внятность, интеллектуальная стройность драмы предстает в качестве обломков после кораблекрушения. Каждый помнит из истории театра, как Станиславский —Томас Стокман был поражен страстной реакции зала на его реплику о том, что не стоит надевать лучшую пару, когда идешь отстаивать свои убеждения. Здесь Доктор — Юлиуш Хшонстовский в преддверии триумфа своей спасительной идеи появляется в некоем белоснежном костюме, так очевидно противостоящем черному фирменному кителю с золотыми пуговицами его брата, фогта Петера Стокмана. Триумф наивца Томаса, как известно, оборачивается крахом и мгновенным прилюдным опущением: недавнего «друга народа» шельмуют как его главного врага. Томас Стокман, буквально, остается стоять без своих белых брюк. Его не подпускают к микрофону, его не издают, ему не дают зала. Стоп! И это уже о самом театре, о самом режиссере Яне Кляте. О том, надо думать, как он перестал быть главным режиссером краковского Старого Театра.

Сцена из спектакля.
Фото — архив театра.

Настает время, когда с залом начинает говорить сам театр — в лице актера Юлиуша Хшонстовского. «Песенка о конце света» Чеслава Милоша становится водоразделом. Артист в своем импровизированном монологе пытается окончательно сокрушить четвертую стену, показать зрителю, что отрава над всеми равно каплет… На дворе полночь, переводчик, подойдя из зала к сцене, аккуратно переводит за фразой фразу… зал вслушивается и потом аплодирует. Все? Нет, есть еще кода. Томас Стокман готов в одиночку ходить по улицам с барабаном. Это есть у Ибсена, и это сильное впечатление производит и на сцене. Звукопись трагична. Но в настоящем финале сцену покрывает синее полотно, это потоп, и нет челна у нового Ноя (этой ассоциации я обязана своей студентке Эвике Козловой).

Хрупкая вещь театр. Клята, в юности работавший с Яроцким, Гжегожевским, Люпой, ныне поставивший около полусотни спектаклей, представляющий вошедшее в силу следующее поколение польского театра, пытается в новейшей ситуации плетью обух перешибить. Все же, я думаю, Ибсен здесь не просто повод для аллюзий на современность, он вздыблен по существу. И вот: норвежский классик, поэт Чеслав Милош, надписи на кафельной стене — крупно «ВОН» и «Х… Й» (см. начало этого текста).

В указателе спектаклей:

• 

В именном указателе:

• 

Комментарии (3)

  1. Андрей Кириллов

    “Театр как таковой, как все вокруг, давно уже в ловушке. Выход проблематичен. Прямое высказывание — реальный запрос времени.”
    Надя, ты тоже так считаешь? Честно говоря, меня давно раздражает потакание профессионалов театра и театроведов театральному графоманству. На Западе и проще и сложнее. Там еще в начале перестройки я наблюдал много вокруг-театральных специализаций в университетах. И это был действительно запрос, потому что за образование платят. Т.е. это запрос рынка. А значит – не отказать. Кто же отказывается от денег. У нас же это чистое графоманство, но, почему-то, активно поддерживаемое коллегами.
    О том, что хоккейный матч может победить даже хороший спектакль, даже для участвующих в нем актеров, писал еще Н.В. Эфрос. Но я, например, возможно мастодонт, склонен охранять зону искусствоведения.
    Т.е. пусть растут все цветы. Но есть моя профессиональная территория, и я принадлежу ей, работаю на ней и, в общем-то, за нее отвечаю. Охраняю от “мусора” т.е. Тут надо четко определиться: мы (вы, я-то давно нет) кого учим, театроведов или театралолюбов. Впрочем, как всегда, может быть я не прав. Но думаю именно так…

  2. Надежда Таршис

    Удивил меня комментарий. Вот уж пример “прямого высказывания”, рвущегося, по-моему, даже и мимо цели. При чём тут приведённые первые три фразы моего текста и хоккейный матч. Речь шла о неровных, царапающих краях сцены и реальности. История театра движется и по этому руслу тоже – всё шире захватывая в сценическую реальность многое, что раньше казалось категорически по другую сторону рампы. То же и с драматургией. Пришла Петрушевская, и стали говорить о “магнитофонном реализме” – недальновидно и совсем мимо. Но двигало ею стремление к прямому высказыванию и никак не графомания. Искусство и вообще не спрашивает, как ему двигаться, чтобы нам понравиться. Спектакль Яна Кляты может вызывать отторжение, но он существует и стоит крепко, режиссёр честный и очень стОящий. А что касается графомании, она тоже вечна, эстетическая платформа тут не при чём..

  3. Андрей Кириллов

    Возможно, мы не поняли друг друга. Я не про Кляту, которого не знаю, и не про этот конкретный спектакль, которого не видел. И не про Н. Таршис, отношение которой к околотеатральным столоверчениям мне не известно (о чем и спросил). И, понятно, не всякий “выход за границы” есть выход за границы театра. Кроме Петрушевской мне, разумеется, известны и другие “выходы”. И пушкинский “Годунов”, и “не театральный” Чехов, и “плоскостной”, “живописный” Мейерхольд…

Оставить комментарий

Оставить комментарий
  • (обязательно)
  • (обязательно) (не будет опубликован)

Чтобы оставить комментарий, введите, пожалуйста,
код, указанный на картинке. Используйте только
латинские буквы и цифры, регистр не важен.

 

 

Предыдущие записи блога