Петербургский театральный журнал
Блог «ПТЖ» — это отдельное СМИ, живущее в режиме общероссийской театральной газеты. Когда-то один из создателей журнала Леонид Попов делал в «ПТЖ» раздел «Фигаро» (Фигаро здесь, Фигаро там). Лене Попову мы и посвящаем наш блог.
16+

8 апреля 2013

ПАМЯТИ АНАТОЛИЯ РАВИКОВИЧА

Сегодня, 8 апреля, ровно год как не стало Анатолия Равиковича. Мы публикуем воспоминания о нем из № 68.

RAVIC

Давно, очень давно в театре имени Ленсовета был детский утренник, давали спектакль «Солдат и Змея», и ближе к финалу на сцене появился доктор: маленький, полноватый человечек с чемоданчиком, которому надлежало избавить от внезапно выросших рогов злую принцессу. Он бочком, на цыпочках подбирался к этим рогам, кружил вокруг них, суетился, беспрестанно болтал, нес всякую чепуху. При этом в глазах человечка постепенно проступал отчаянный ужас перед грозившими ему карами. Эпизод длился минут семь, не больше (доктора схватили и увели), но детское сознание он потряс. Не только взрывной виртуозностью, психологической и пластической (хотя для зрительской любви хватило бы и этого). Там еще и «перспектива роли» обозначилась (печальная то есть судьба персонажа), и предыдущая затравленная жизнь промелькнула. Это был Анатолий Равикович — тогда, в 1960-е, я увидела его впервые.

То, что любишь в детстве и юности, — с тобой навечно. В списке моих предпочтений Равикович всегда был рядом с теми, кто соответствовал моему представлению об идеальной актерской природе. «Внешний человек» у него абсолютно совпадал с «человеком сокровенным» — физическая оболочка артиста Равиковича была так замечательно отлита в каких-то нездешних мастерских, что, кажется, достаточно было просто ей соответствовать. Иначе говоря, воплощаться в рамках задуманного природой амплуа, являя собой законченный человеческий тип. Но, воплощаясь, Равикович всегда, в любой роли оставлял зазор. Там порой заключалось самое главное, непредусмотренное, неожиданное, выходящее за рамки амплуа или знакомого человеческого типажа — взять ли Хоботова (роль, которую он не любил) или Карлсона (которого, напротив, любил). За круглыми чудаковатыми очечками светилась в хоботовских глазах беспросветная тоска. У Карлсона за всем его нахальным молодечеством — промелькивала сентиментальная нежность.

Равикович был артист подробный: он не скупился насыщать своих персонажей множественными мелкими и крупными черточками и детальками, всегда любовно обживал своих героев — так, что ему становилось психологически просторно, привольно, комфортно. Мы тоже вовлекались в сложную, разнообразную жизнь его героев — он мягко, легонько брал зрителя за шкирку и уже не отпускал, вел за собой до конца. Он любил и умел крутить и вертеть зрителем, любил отдавать сполна и ощущать нашу готовность отдаваться ему.

Анатолий Равикович (Гаук). Сцена из спектакля «Средство Макропулоса».
Фото — В. Гордта.

«Негероический герой» — так определил он себя сам словами, вынесенными на обложку томика его воспоминаний. За то, что появилась эта смешная, печальная, полная замечательных актерских и человеческих рефлексий книжка, спасибо жене, Ирине Мазуркевич.

Его «негероические герои» чаще всего был родом из краев экзотических — Тобосо, Кавказ, Тараскон, причем не географических, а выдуманных Володиным, Брехтом, Доде. Ряд можно продолжить, вспомнив невеселые сказки швейцарских интеллектуалов Дюрренматта и Фриша. Равикович был рожден, чтобы сказку сделать былью, в притчу, параболу легко войти своей весомой корпулентностью. Как, наверное, сказал бы М. Бахтин, — осязаемое оплотнение идеи.

Он был, конечно, клоун. Причем «рыжий» и «белый» одновременно. Буффон с печальной улыбкой. Плут с глазами мудреца. Не то чтобы совсем вне быта — но с бытом соприкасающийся как-то по касательной.

Отсекая суффикс, его называли Равик. Если сдвинуть ударение на французский манер — получился бы Ravic (так звали одного из героев Ремарка). Ему вообще подошло бы жить в мире латинского алфавита и средиземноморских страстей — он был страстный человек, хотя, кажется, пытался это скрывать.

Анатолий Равикович (Сарафанов). Сцена из спектакля «Свидания в предместье».
Фото — В. Гордта.

Мне повезло с ним общаться — его темные, будто наполненные влагой глаза всегда так проницательно и изучающе глядели, что казалось: он видит тебя насквозь. Он мог прелестно шутить и очаровательно трепаться, но бывал и мрачным, как-то по-детски обиженным. Очень любил, чтобы с ним обсудили его последнюю роль — не то что «спасибо большое за доставленное удовольствие», а подробно, основательно:

— А вот здесь, когда я повернулся направо, нормально?
— Да, Анатолий Юрьевич, замечательно!
— А там, когда я встал, понятно?
— Вы знаете, вот там — не очень…

Однажды я не позвонила ему тотчас после премьеры — через несколько дней в трубке раздался голос: «Маша, а что, это было так ужасно, что вы даже не нашли в себе моральных сил подойти к телефону?» Он хотел понять, совпадает ли его внутреннее ощущение со зрительским, — мы сверяли показания, «проходили» сцену за сценой, уточняли ощущения, его и мои…

Мне казалось, что он не так много играет, как мог бы, — я знала, что он нездоров, но просила его не останавливаться, взяться за Достоевского, подумать о «Вечном муже»… Равикович вяло отбивался, объясняя, что ему тяжело, да и никому это не нужно, и не найти режиссера, а я убеждала его, что никакого режиссера не надо, и вообще — пусть просто расстелет коврик или поставит стул. И все.

Однажды он сказал: «Когда я вижу, как играют Евстигнеев и Леонов, у меня начинает щекотать где-то в затылке — оттого, что я не понимаю, как они это делают».

Это «щекотание в затылке» умел вызвать сам Анатолий Юрьевич — в той же мере. Я успела сказать ему об этом, он услышал.

Апрель 2012 г.

ПАМЯТЬ СЕРДЦА

В эпоху интернета новости приходят так быстро, как если бы мы все жили в одной квартире. О смерти Анатолия Равиковича я прочитала в тот же день, когда об этом услышали мои знакомые в Петербурге.

Когда узнаешь о смерти человека, которого давно не видела, на похоронах которого не присутствовала, известие это остается не то чтобы чистой информацией, но не совсем реальным событием. Я уезжала из Ленинграда, когда Толя был артистом театра имени Ленсовета, одним из его самых блестящих актеров. Я не видела его в театре Комедии. Для меня он и остался и останется жить в том замкнутом времени последних трех лет, которые я провела в театре Ленсовета перед отъездом в Америку в 1977 году.

Равикович сыграл в театре Ленсовета несколько ролей. Среди них моя память сохранила как самое яркое впечатление от актерского таланта Равиковича — его Санчо Пансу в спектакле «Дульсинея Тобосская» (пьеса А. Володина, постановка И. Владимирова). В том блестящем спектакле, в том созвездии лучших актеров (включая Алису Фрейндлих в роли Дульсинеи) Равикович занимал особое, даже ведущее положение. Вернее — это место в спектакле занимал его Санчо Панса. Все, что бросалось в глаза, — наивная простота немолодого, очаровательного, иногда смешного человека, — все это было у Равиковича первым планом, защитной поверхностью. Главной, не акцентируемой сутью этого Санчо Панса была грусть. Все действие происходит в пьесе после смерти Дон Кихота. На сцену выходил Санчо Панса Равиковича, скорбящий об утраченном идальго. Можно было себе представить, что именно смерть Дон Кихота пробудила душу Пансы, изменила его представления о мире, в котором он жил. Эту тоску по утраченному и играл Равикович. В пьесе Панса приходит к Дульсинее, чтобы увидеть девушку, которую любил Дон Кихот. Равикович—Панса приходил с тайной, может, не совсем осознанной надеждой с помощью Дульсинеи вернуть себе утраченную жизнь, утраченный мир, открывшийся ему только после смерти Дон Кихота.

Анатолий Равикович (Санчо- Панса) и Алиса Фрейндлих (Альдонса).
Фото — Н. Аловерт.

Я не помню всех деталей игры Равиковича. Но одну потрясающую сцену, от которой у меня до сих пор мурашки бегут по коже, помню ясно. Разговаривают Дульсинея и Санчо. Приходит дочь Пансо (Галина Никулина), чтобы увести его домой. Истеричная Санчита визжит при любом желании с ней заговорить. И вдруг раздается громкий стук в дверь, врывается молодой человек и, стоя на верхней ступеньке лестницы, тревожно спрашивает: «Тут плакал ребенок?» Михаил Боярский действительно напоминал изображение Дон Кихота, но был при этом молод и красив. И от этого сходства, и от слов, которые мог сказать настоящий Дон Кихот, действующие лица замирали. Санчо—Равикович опускался на колени в молитвенном благоговении: вернулся Дон Кихот. Это была кульминационная сцена спектакля и кульминация в роли Санчо. Для Дульсинеи—Фрейндлих этот момент служил началом душевного пробуждения, для Санчо—Равиковича был исполнением его тайной мечты. И в конце, отправляясь странствовать вместе с Дульсинеей и новым Дон Кихотом, он так же печально смотрел в зал, как в начале спектакля. Он был мудрее своих спутников, а мудрость, как известно, умножает печали. Именно Санчо Панса Равиковича казался наследником Дон Кихота, а не молодой пылкий юноша. И с полным правом, как равный с равными пел (на музыку Г. Гладкова): «Нам ни выгод, ни щедрот, ничего не надо, лишь бы где-то Дон Кихот сел на Росинанта».

К сожалению, я не записывала в то время своих наблюдений, детали игры стерлись из памяти. Но память о замечательных актерах, с которыми мне привелось прожить рядом много лет моей прошлой жизни, — это память сердца.

Апрель 2012 г.

В именном указателе:

• 

Комментарии (0)

Оставить комментарий

Оставить комментарий
  • (обязательно)
  • (обязательно) (не будет опубликован)

Чтобы оставить комментарий, введите, пожалуйста,
код, указанный на картинке. Используйте только
латинские буквы и цифры, регистр не важен.

 

 

Предыдущие записи блога