Петербургский театральный журнал
16+
ПЕРВАЯ ПОЛОСА

17 марта 2015

ОНИ ОТВЕЧАЮТ ЗА СВЕТ

«Обыкновенная история». По роману И. А. Гончарова.
«Гоголь-центр».
Режиссер и художник Кирилл Серебренников.

В спектакле Кирилла Серебренникова дядюшка Петр Иванович из успешного чиновника превратился в удачливого бизнесмена, владеющего монополией на искусственное освещение в столице. Адуев-младший, Саша, из поэта — в самодеятельного рок-музыканта, приехавшего покорять Москву. Москва в «Обыкновенной истории» «Гоголь-центра» — это несколько огромных светящихся нулей (к этим трем инстинктивно хочется добавить еще парочку и вспомнить о помпезной Сочинской олимпиаде, на которой, точно уж, обогатился не один предприимчивый делец) и сияющая буква «М», обозначающая метро.

Практически весь первый акт спектакля — пересказ романа Гончарова, скорректированного в соответствии с современными реалиями: в первую очередь, это коснулось языка, на котором говорят персонажи. Язык упростился, убыстрился, впитал в себя новояз, лишился литературных красот, приобрел городскую ритмичность и скупость. Жизненные обстоятельства героев остались почти нетронутыми, главная коллизия тоже — бедный племянник-идеалист, восторженный щеночек, приезжает к богатому, достигшему прочного и завидного положения дяде, лишенному каких-либо иллюзий и не склонному к сентиментальности. Барьер в их намечающихся отношениях в спектакле даже усилен — Серебренников вводит персонажа Василия, телохранителя и помощника Адуева-старшего. Как только Саша, не справившись с порывом, бросается к дяде, Василий встает между ними нерушимой скалой.

А. Агранович (Петр Иванович), Ф. Авдеев (Саша).
Фото — архив Гоголь-центра.

Попытка приладить «Обыкновенную историю» к современному складу жизни глубинных сущностей не коснулась, и Саша остался тем же гончаровским барчуком, привыкшим к маминой ласке, к просторам деревни, к угодливости дворовых. Конечно, дворовых в спектакле нет, есть лишь мать (обаятельная «теплая» роль Светланы Брагарник), суетливо складывающая вещи сына в чемодан. Но Саша Филиппа Авдеева на современных мальчиков, приезжающих из провинции покорять Москву, все-таки непохож — таких чистеньких, не тронутых бытом и уличной жизнью ребят надо еще поискать. Кажется, что такого Сашу убили бы в первой же подворотне. Такой Саша уже был бы знаком с работой, трудом неквалифицированным и малооплачиваемым. Его бы забрали в армию, может быть. В любом случае, он бы быстро повзрослел. Саша в этом спектакле совсем инфантилен, совсем отрезан от быта — светлая шевелюра, безнадежно расстроенная гитара, почти карикатурная восторженность, рвущийся голос, выкрикивающий в микрофон плохие пафосные стихи. Впрочем, жизненные несостыковки с образом времени нивелируются пародийной интонацией, которая усиливается по ходу спектакля. Когда Сашу бросает расчетливая девочка Надя, он рыдает на коленях у дяди так отчаянно, так заливисто, что можно только улыбнуться. Сашу не жаль — слишком иронично относятся к нему и актер, и автор спектакля. В глубине сцены, в левом углу, три женщины, как макбетовские ведьмы, пророчат Саше злое, предрекают душевную смерть. В финале спектакля Саша меняется внезапно, без плавного перехода: исчезает со сцены разочарованный сломанный мальчик, чтобы через пятнадцать минут рядом с потрясенным смертью жены Петром Ивановичем сел невзрачный человек с негнущейся спиной, гладким лицом и зализанными волосами.

Если Саша кажется абстракцией, обобщенным образом юного идеалиста вне конкретных временных и пространственных координат, то его дядя Петр Иванович, в сдержанном, мягко-ироничном исполнении Алексея Аграновича, хоть и не лишен типажности, но завоевывает симпатию своей сложностью, в противовес поверхностности племянника. Размышляя трезво, думаешь про то, что российские мафиози, сколотившие капиталы в 90-е и облагородившиеся в 2000-е, вряд ли такие. Ну, может быть, за редким исключением. Но театр на то и театр, чтобы убедить зрителя силой искусства, а не жизнеподобием. Агранович в роли дядюшки обаятелен, как Аль Пачино из «Адвоката дьявола» или Клуни из «Перед прочтением сжечь». В его стильном цинизме, в его насмешливой наблюдательности, в его не наглой, не бравирующей самоуверенности проступает глубина натуры — натуры, на самом деле, страстной, проживающей жизнь с ее разнообразием дотла, чувственно, сильно, беспощадно. Агранович играет так, что, когда дядюшка пророчит Саше семейные беды, понимаешь: это не фантазия игривого ума, а жизненный опыт, плод многих разочарований. Досадливо ругнувшись на выдохе, Петр Андреевич поспешно уходит со сцены, не в силах слушать поэтическую истерику захлебывающегося в слезах племянника — и тут можно только сочувственно улыбнуться. Ведь Саша в этот момент, несмотря на всю искренность, просто безвкусен и пошл. Петр Андреевич, конечно, бандит, но эстет — и здесь артистичность его натуры, безупречный вкус берут верх над исходными обстоятельствами. Театральность побеждает быт. Ближе к финалу светящиеся нули выстраиваются в ряд, образуя капсулу для МРТ. Петр Андреевич растерянно снует вокруг умирающей супруги Лизы. Этот финальный аккорд — почти молчаливая готовность любой ценой спасти родного человека, беззащитная растерянность перед неминуемым горем — снова являет натуру богатую, противоречивую. Когда в самом финале дядя и племянник сидят рядом, думаешь о том, как измельчала элита. Сашина надменность тут же прорывается суетой — суетой, презирающей любое горе, суетой, не стесняющейся своей неуместности. Он с жаром лепит амбициозные проекты, грезит обещанным ему креслом министра света, придумывает апокалиптические рекламные слоганы вроде «Лучше нету того света» и в духе нынешних агрессивных церковников обещает залить своим светом всю страну. Саша сейчас и смешной, и страшный. Но если в романе Гончарова дядюшка гордился племянником, то здесь герой Аграновича более прозорлив и потому грустен.

Сцена из спектакля.
Фото — архив Гоголь-центра.

Второй акт «Обыкновенной истории» следует фабуле романа лишь отчасти — линия Саши и вдовы Тафаевой, которую дядюшка приказал очаровать в интересах дела, становится одной из основных. Если в романе Тафаева — еще молодая красавица, то Ольга Науменко играет страстную пожилую женщину, то жестокую в своей самоуверенности, то наивную в своей саморазоблачительной беспомощности. Текст в этой медленной огромной сцене — отрывочен, буксует. Точно так же буксуют герои, топчущиеся на месте в странном танце. Но именно эта сцена переводит спектакль в иное качество — от пародийной иллюстративности к густому экзистенциальному замесу. Чувство болезненное, вязкое, безысходное становится лейтмотивом, а спектакль, развернувшийся в полную силу, — высказыванием о современной России. Если «Обыкновенная история» Гончарова рассказывала о том, как черствеет душа, как конформизм побеждает живость натуры, то спектакль «Гоголь-центра», во многом, — о злой расчеловечивающей силе города. Если гончаровский Адуев бродит в задумчивости, то Саша Филиппа Авдеева, пьяный, валяется в горах мусора, не в силах связать и двух слов. Если герой Гончарова возвращался домой, как в надежное родительское гнездо, радовался полям и просторам, то нынешний Саша едет домой лишь на похороны матери. Никаких иллюзий — его бывшая возлюбленная, в очередной раз беременная и довольная жизнью, торгует цветами; ее муж, бывший друг и соратник по группе, помогает ей, воруя цветы с могил и возвращая в лавку. Такой вот круговорот. Эта сцена, тягучая, почти невыносимая, заставляет вспомнить другие спектакли Серебренникова — и ранний «Пластилин» с его мучительной сценой похорон Спиры, и недавних «Отморозков», в которых главный герой тащил гроб с отцом по бескрайним глухим просторам равнодушной безлюдной родины. Здесь, в этой сцене, ужас и безысходность именно от того, что в свое время исчерпывающе сформулировал Достоевский: «Широк человек, я бы сузил». Соня (Мария Селезнева) и рада Саше искренне, но благородство ее только в том, что она предупреждает бывшего своего возлюбленного: когда будешь на могилу класть, стебли подломи, а то украдут. Удивляется его наивности, жеманится, но проворно хватает протянутую ей тысячу, оправдывается — голландские, дорогие, вот и взяла. Этот дремучий ужас полнокровно разлит в монологе Виктора (Иван Фоминов), супруга Сони, мужика без возраста в растянутой футболке. Ругаясь и чертыхаясь, он зудит и зудит, сваливая в кучу все — и обывательскую ненависть к пресловутым голландцам и их стойким цветам, и презрение к прижимистым покупателям, и равнодушие к близким людям, и крохоборство пополам с тотальным пофигизмом. Вот такой русский букет.

Комментарии (0)

Оставить комментарий

Оставить комментарий
  • (обязательно)
  • (обязательно) (не будет опубликован)

Чтобы оставить комментарий, введите, пожалуйста,
код, указанный на картинке. Используйте только
латинские буквы и цифры, регистр не важен.

 

 

Предыдущие записи блога