Петербургский театральный журнал
Блог «ПТЖ» — это отдельное СМИ, живущее в режиме общероссийской театральной газеты. Когда-то один из создателей журнала Леонид Попов делал в «ПТЖ» раздел «Фигаро» (Фигаро здесь, Фигаро там). Лене Попову мы и посвящаем наш блог.
16+

20 июня 2019

НЕ УТОНЕТ В РЕЧКЕ МЯЧ…

А. Вампилов. «Утиная охота».
Театр «Мастерская».
Режиссер Григорий Козлов, художник Николай Слободяник.

Зилов — не Шпаликов.

И не Вампилов.

И не Высоцкий-Довлатов-Ефремов-Даль — все те, кто, включая Алексея Девотченко, Сергея Бехтерева и самого Григория Козлова, — мелькают на ч/б кадрах старых фотографий в прологе спектакля, сразу за киножурналом «Новости дня» с рекламой пива «Жигулевское».

Зилов — не они, оставившие нам пьесы, песни, спектакли и высказанную до точки тоску. Виктор Зилов, чью неудавшуюся жизнь героя очередного потерянного поколения и завсегдатая кафе «Незабудка» мы оплакивали много лет слезами бесконечного отечественного дождя, — оставил нам, в сущности, немного. В его творческом наследии — подделка реконструкции фарфорового завода, вопрос «А не застрелиться ли мне?» в открытом финале и несчастные Галина, Вера и Ирина. Вот они стоят у тела Зилова в начале и в финале нового спектакля Г. Козлова в «Мастерской». Их жаль. Его — нет.

Зилов (Евгений Шумейко). Фото — Маргарита Миронова

Зилов пуст, пол, недраматичен. Потому он наполняет эту пустоту каждой следующей ситуацией, он ловит эти ситуации — и, как актер, «на пердячем пару», проигрывает их на полную катушку: достоверно орет, наезжает, витийствует, переворачивая все в свою пользу. И все это без слез, без любви, мгновенно обживая итоги своих жестоких игр — как следующие «предлагаемые», и только. Надел обручальное кольцо, вернувшись домой, — снял, выходя из дома. Разные «предлагаемые».

Вера (Алена Артемова). Фото — Маргарита Миронова

Они — Шпаликов-Высоцкий-Ефремов — выпили свой застой, но и вылили тоску этого застоя в слова и роли. Сегодня в Зилове, которого играет актер другого поколения — Евгений Шумейко, нет ни желания высказаться, хотя бы молча, ни того непереносимого кислородного голодания, которое было, скажем, в Зилове — Александре Чабане (прекрасная «Утиная охота» Ефима Падве — 1989). Тот жил в безвоздушной теплице с сухими травами высохшего болота, на котором не может быть никакой живой жизни, даже уток. Сегодняшний Зилов — хам и невротик — живет среди прозрачных окон, за которыми идет бесконечный дождь и нет никакого пространства. Он хмур, инфантилен и галлюцинирует «веселыми картинками» из времени своей жизни. Первыми в его похмельную «белочку» приходят Хрюша и Степашка из «Спокойной ночи, малыши», а дальше являются Саяпин и Кузаков в образах Чацкого и Молчалина («Чины людьми даются!») и Брежнев-Кушак, произносящий речь с трибуны. Он целует Зилова легендарным поцелуем, адресованным вообще-то Хонеккеру, и ему аккомпанируют Гагарин с пивом «Жигулевское» и голос Пьехи «Это здорово, это здорово, это очень-очень хорошо!».

Григорий Козлов, конечно, ставит про себя, про поколение, про завещанную черно-белыми великими старшими эмиграцию в пьянство, он метит «Утиную охоту» метами из спектаклей-легенд. Расставаться — так со всем. Например, однажды включается «Чаттануга Чу-чу», и на новоселье у Зилова герои начинают танцевать, цитируя «Взрослую дочь молодого человека» А. Васильева, только с поправкой: за Бэмса тут Саяпин (Олег Абалян), параллельно измеряющий сантиметром площадь новой квартиры Зилова, поскольку квартирный вопрос давно всех испортил. Конечно, и лица на фотографиях, и эта легендарная «Чаттануга» узнаются определенной частью зала, и только эта определенная часть заметит, что за романтика-стилягу Бэмса тут прагматик Саяпин… То есть, даже в лирических воспоминаниях Козлов вполне ироничен. Форма спектакля — это бесконечное воспоминание Зилова в форме воспоминаний о времени самого Григория Козлова. Такой амаркорд. Воспоминания эти красивы, лиричны, но не сентиментальны, Козлов, в общем, легко расстается с «человеком дождя» Зиловым, оставив себе Даля-Девотченко-Бехтерева-Ефремова (профессора Бороздина)…

Зилов (Евгений Шумейко), Галина (Мария Валешная). Фото — Маргарита Миронова

Легко, но… И тут «дело в кепке». Пришедший к Зилову с похоронным венком мальчик Витя (прекраснейший Даниил Щипицын) — это не мальчик с улицы, к Зилову приходит он сам, в сущности, такой же, только поменьше ростом и еще не пустивший мячиком свою жизнь фиг знает куда. Витя садится напротив Виктора, толкает ногой этот самый мячик. Зилов-Шумейко отбивает его так же легко, как отбивал его Васечка-Шумейко в «Старшем сыне», но в похмельной реальности все-таки осознает, что мальчик этот — не Хрюша и не Степашка, что это он сам, что это, в общем, пограничный приход: орел или решка? Быть или не быть?.. В какой-то момент Зилов надевает кепку. Надевает ее и мальчик. Как в зеркале. Кто знает Гришу Козлова, — это его кепка, и на поклоны седовласый режиссер выходит, нацепив ее… То есть — легко прощаюсь, но остаюсь и понимаю. И инфантилизм Зилова понимаю (а Шумейко играет не повзрослевшего человека), и игры его — почти подростковые, и то, что не готов тот быть ни мужем, ни отцом, понимаю, и что не готов Виктор Александрович ни к какой ответственности, ему бы этот мячик…

Зилов (Евгений Шумейко), Дима (Дмитрий Белякин). Фото — Маргарита Миронова

Утиная охота для этого Зилова — та же детская забава, игра, привычное сонное мечтание. И только, пожалуй, один раз, когда в знаменитой сцене у закрытой двери он рассказывает Галине, как возьмет ее на охоту, этот Зилов любит. И охоту. И Галину. И не может прийти в себя от того, что за дверью была не она — и тем самым нарушила счастье игры и веры в предлагаемые, которые никогда не будут реальностью. Зилов-Шумейко по-настоящему, по-детски здесь плачет, и в этот момент ему веришь: никакая Ирина тут ему не в масть, потому что играл он с Галиной, которая всегда простит и поймет маленького Витю…

Десять лет назад в «Старшем сыне» Козлов вернул вампиловской пьесе легкость дыхания, сняв застойный драматизм сарафановской жизни веселой радостью обретения своими — своих. Воспоминания о времени, в котором Виктор Зилов вспоминает произошедшее с ним, тоже не рвут сердце. Дождь прошлого ностальгически красив и обещает впереди драматизм и долгую жизнь; женщины прошлого красивы и длинными ногами «голосуют против моногамии»… Лучезарная Галина (Мария Валешная) в концертном платье, надетом по поводу новоселья, мало похожа на советскую провинциальную учительницу, она просто с подмостков советской эстрады, а не от тетрадок. Да и по хихикающей «дурочке с переулочка» Ирине (Наталья Шулина) плачет ленинградский Дом мод на Петроградке, а Регина Збарская уже готова выйти на пенсию. И даже не будь Галина столь человечна, тонка и терпима (Валешная играет совершенно прекрасного человека, и играет прекрасно), — она все равно была бы предметом ностальгических воспоминаний, потому что женщины прошлого красивы! А самый драматический персонаж здесь Вера (Алена Артемова). Похоже, она серьезно любит Зилова, страдает, не находит себе покоя (и с Кузаковым не находит).

«Утиная охота» долго была неким поколенческим фетишем. Тоска, тоска, и где тут Зилов, а где — «В четверг и больше никогда», уже было не так важно: за Далем — Даль. Не так давно Евгений Марчелли поставил «Утиную» в Театре им. Ермоловой с молодым Иваном Янковским, «опустив» все до истории сексуальных притяжений: если захотелось, то подойдет и платяной шкаф, а Зилова хотят тут все и он не прочь заняться каждой. Без рефлексии.

Сцена из спектакля. Зилов (Евгений Шумейко), Витя (Даниил Щипицын). Фото — Маргарита Миронова

Козлов перезагрузил пьесу, прошив жизнь Зилова своей, но дав «верхи» — эстетическую генеалогию времени, в котором «так хорошо мы плохо жили».

Открытый вампиловский финал Г. Козлов тоже закрывает. Зилов умирает. Без вариантов. Игра в похороны в похмельном прологе превращается в похороны настоящие. Расставаться — значит расставаться.

«Гуд бай, Америка, о!» — поет в финале «Наутилус». Но мне ближе звучащая чуть раньше советская песня: «Не надо печалиться, вся жизнь впереди». Почти все мои друзья-одноклассники, игравшие и певшие ее на школьных вечерах под собственный ВИА, давно спились и умерли, не дожив до сорока пяти. И следующие мальчики Вити тоже пинают мяч неизвестно куда. Но про это еще не написана новая «Утиная охота»: на дворе постдраматизм, отменяющий драматическое.

В именном указателе:

• 
• 

Комментарии (2)

  1. Ольга Терентьева

    Благодарю за тонкость и честность!

  2. Римма Кречетова

    Вчера была на спектакле Григория Козлова “Утиная охота”. Это Маска плюс, то есть спектакль не включённый в основную программу, проще говоря, ему ничего не светит.
    Однако – жаль. Я без колебания отдала одну из “моих” виртуальных Масок Евгению Шумейко, исполнителю роли Зилова. Это нельзя назвать трактовкой, прочтением, интерпретацией. Пожалуй, даже игрой не справедливо бы было назвать. Актёр оказывается вне зоны наших привычных критических терминов. Он сущесвует один и отдельно в пространстве редкой у нас, особенно на театре, но вполне актуальной сегодня, пробивающейся сквозь постмодернизм “новой искренности”. В результате этот загадочно-неразгаданный герой становится в один ряд с нашими прекрасными “лишними”, которые ещё ждут своего нового понимания. Кстати, на “Радуге” недавно я видела поразительно сегодняшнего и нового по человеческой природе своей английского Печорина. Да, вчера для меня вдруг обнаружилась троица: Онегин, Печорин… Зилов. Другой социум, но природа конфликта одна. Она в природе личности, в неких человеческих свойствах, в непреодолимом никакими культурными, социальными рамками “демонизме, вечном источнике нестабильности, в рамках ли непостижимой Вселенной или человечески ничтожной обывательской кухни.
    Всё остальные персонажи в спектакле существуют иначе. Но и в них есть некоторая художественная особость. В контрасте океаном подвижныхпсихологических подробностей в существовании Зилова, они подчёркнуто лаконичный. Это социальные куклы, а он живая вне временная субстанция.
    И актёры очень экономно точны. И эта их точность пластина, она вырастает их пластических решений первых, ресторанный сцен, похожих на экзамен по танцам той, зиловской эпохи. Это технически на очень высоком уровне. И эта телесная дисциплина и точность детали ощутима и в сценах вполне “”бытовых”‘. Вы решите, что спектакль прекрасен, и место ему в основной программе? Увы. Спектакль ещё и ужасен в егосценической, мертвое крикливой, стандартно экранно-светово-мелькательно якобы тогдашней палитре. Это похоже на ресторанную нарезку, где вам сбагривают рядом с нормальным продуктом лежалое. Да, это можно было бы, критик все аедь может оправдать, если очень захочет, назвать трактовкой, перевести в сферу замысла. Дескать, вот как тупо мы воспринимаем то время, и вот каково оно человечески на самом-то деле. Но этот режиссёр не нуждается в утешения. И первое моё желание от начала спектакля было бежать. Только нет, не добросовестность критика, не буду лукавить, а любопытство как всегда помешало мне осуществить желаемое.
    Мне кажется, режиссер слишком щедро украсил сверхсовременный в своём спектакле, псевдосовременными, уже отслуживающими свой срок приёмами.
    Впрочем, учтите, что я динозавр, выползший из далеких, но прекрасных болот. И потому сегодняшние болота меня часто обманывают. Как сегодняшние якобы сыр и якобы водка.

Оставить комментарий

Оставить комментарий
  • (обязательно)
  • (обязательно) (не будет опубликован)

Чтобы оставить комментарий, введите, пожалуйста,
код, указанный на картинке. Используйте только
латинские буквы и цифры, регистр не важен.

 

 

Предыдущие записи блога