Петербургский театральный журнал
16+

24 января 2013

НЕУДОБНЫЙ СПЕКТАКЛЬ

И. Вилквист. «Ночь Гельвера».
Театр им. В. Ф. Комиссаржевской.
Режиссер Александр Баргман, художник Анвар Гумаров.

Спектакль Александра Баргмана очень неудобный. Неудобно становится еще до начала — малая сцена перегорожена помостом, так что для зрителей остается совсем немного места. Куда бы ты ни сел, отовсюду плохо видно и мешают собственные ноги, сумки, чужие локти, головы, деревянные ступеньки и главное — очень мешают артисты. Потому что они слишком близко, еще ближе, чем бывает даже на камерной сцене, — они заходят не только за условную рампу, но и в твое личное пространство. Артисты мешают еще и своими лицами — совсем не нарядно-театральными, а какими-то невзрачно-подлинными, напряженными, живыми. А больше всех мешает расслабиться в кресле и получать нехитрое удовольствие, к которому привык зритель этого театра, конечно, режиссер.

Баргман — режиссер с неуемной фантазией, он умеет каждый эпизод расцветить и разыграть, превратить в аттракцион. Но в «Ночи Гельвера» он, что называется, «умер в актере»: сосредоточился на жестком и точном психологическом разборе обоих персонажей. Главным выразительным средством, на мой взгляд, стало чередование тихих, исповедальных сцен с громкими эмоциональными всплесками — надсадными криками, топотом ног, раздражающим скрипом деревянных половиц, грохотом падающих железных предметов, стуком живого человеческого тела об пол, а в финале обвалом целой стены прямо на зрителей. Думаю, в другом пространстве, например, в МДТ или на сцене ON. ТЕАТРА, этот спектакль не звучал бы так пронзительно и радикально, как в Комиссаржевке. Здешнюю нарядную, ленивую и расслабленную публику Баргман как будто бы встряхивает, с помощью болевого шока пробуждая интерес к самым острым вопросам нашей действительности.

На фоне социальных и политических событий последних месяцев актуальность «Ночи Гельвера», кажется, очевидна, но Баргман не настаивает на злободневности пьесы. Он не переносит действие в современность, место и время условны, но по некоторым приметам можно предположить, что подразумевается фашистская Германия. Тоталитарное государство делит граждан на «людей» и «ублюдков» по одному критерию — в последних зачисляются те, из кого не выйдет «лихой солдат». Слабоумный герой и его приемная мать пытаются избежать этой участи и пережить ночь погромов. Дурачок Гельвер, который на самом деле совсем не дурак, видит спасение в том, чтобы изо всех сил постараться стать «лихим солдатом» и сделать солдата из своей приемной матери, которой тоже грозит опасность (можно предположить, что она еврейка). Карла же, чтобы спасти Гельвера, отсылает его из города с инструкцией, как добраться до лечебницы, откуда она его забрала когда-то. Но парню не удается улизнуть, он возвращается в тот момент, когда волна погромов уже подкатила вплотную к их дому, и спасения искать негде и некогда. Тогда Карла под видом игры дает яд приемному сыну, избавляя его от мучений и издевательств. Ей тоже грозит расправа, и она обреченно остается ждать погромщиков рядом с телом сына.

Режиссер, отказываясь от внешних спецэффектов, сосредотачивается на том, чтобы подкидывать зрителю знаки, уточняющие происходящее. Например, спектакль начинается с навязчивого и вроде бы неоправданно надрывного требования Карлы, чтобы Гельвер снял сапоги. Эти сапоги, которые должны блестеть как «яйца кота», для Гельвера — символ нового статуса, а для Карлы — ее будущей судьбы. Культурная память сразу подсовывает разгадку: наверняка, кумир Гельвера, некий Гильберт, который так ловко убивает о стену детей-«ублюдков», снял сапоги с убитого. Все действие эти мародерские сапоги вызывают брезгливость у Карлы и гордость у Гельвера — он пребывает в иллюзии, что с их помощью приобщен к миру сильных, тех, кто убивает. У Карлы этой иллюзии нет, она знает, что сапоги — знак покровительства всесильного Гильберта — не защитят ее собственного «ублюдка». В финале после смерти Гельвера обваливается стена их дома — ненадежная защита от произвола разъяренной толпы — и на ней, как на полке, сложено много поношенной обуви. Все, что остается от погибших в погроме людей. И тогда Карла разувается и покорно ставит свои туфли на эту символическую «братскую могилу» — ее участь тоже предрешена.

Денис Пьянов (Гельвер) и Оксана Базилевич (Карла).
Фото — архив театра им. В. Ф. Комиссаржевской.

Режиссер в спектакле не уточняет, какие именно силы в этой истории преследуют и убивают слабоумного парня и его приемную мать. Можно додумать, что это и военизированное тоталитарное государство, и его исчадия — озверевшая быдло-толпа, получившая в руки оружие и власть, некий грозный мир, который в спектакле представлен шумами улицы, скандированием «ублюдки! ублюдки!», от которого Карла пытается спрятать Гельвера за призрачной защитой затянутого оберточной бумагой окна. Когда в финале падает стена комнаты, за ней сквозь открытые балконные двери врывается в зал настоящая черная, морозная петербургская Итальянская улица. Она кажется грозной и опасной. В этом месте театр как бы заканчивается, и оказывается, что то, от чего спасались и не смогли спастись герои, — это наш мир. И мы, сидящие в зале, прячемся в театральные переживания, спасаясь от реальности за окном, как это делала Карла. Но стены театра не защищают от произвола и ужаса, которые творятся на этой темной улице, в этом городе, в этом государстве. И каждый, кто не «лихой солдат», здесь не в безопасности. В «ублюдки» могут зачислить любого.

«Ночь Гельвера» надо было поставить в Комиссаржевке хотя бы потому, что там есть редкий трагикомический актер Денис Пьянов. Его Гельвер — пятилетний ребенок — увалень и симпатяга, с глубоким, грустным, потерянным взглядом. Он не хуже Карлы понимает, как опасен этот мир, и ищет свои способы спастись и спасти. Сначала кажется, что он полностью поглощен и вдохновлен идеей приобщиться к отряду Гильберта: носится с флагом, хвастается сапогами и возбужденно поддерживает крики за окном. Его воодушевляют новое социальное положение и перспективы, он захлебывается от восхищения Гильбертом. Но на самом деле его утрированная инфантильность — защитная реакция, игра для самого себя, потому что его пугают, а не веселят разгром и убийство евреев из соседней лавки, только думать об этом столь страшно, выговорить это вслух настолько невозможно, что он морочит себя и Карлу своей преувеличенной веселостью. Но настоящее отчаяние прорывается наружу, когда Гельвер начинает муштровать мать, пытаясь сделать из нее солдата. Страх за нее и страх вообще заставляют его захлебнуться в эмоциях и, входя в раж, он невольно пародирует манеры гестаповцев, практически избивает Карлу, таскает ее, швыряет об пол, кричит, трясет, как сломанную куклу. Со страшным глухим стуком женское тело ударяется о половицы, некрасиво, натуралистично, без всякой щадящей театральной условности играется эта сцена. Гельвер-Пьянов теряет свое обаяние и становится отвратителен: вырвалась наружу мужская сущность этого большого дитяти, он получает физиологическое удовольствие от своей власти — мужчины над женщиной, «офицера» над солдатом, фашиста над еврейкой.

А потом такого же «зверя» выпустит наружу Карла. Эта героиня Оксаны Базилевич давно уже мертвая женщина (как она сама и скажет в финале). В ней нет жизни, есть только механическая привычка выполнять простые действия. Всю первую часть спектакля она смотрит на Гельвера с неявной полуулыбкой, потворствуя его инфантильным выходкам, подыгрывает ему, но как-то равнодушно, как занятые взрослые вежливо подыгрывают навязчивым чужим детям. Не своим. Никакой любви у нее к этому великовозрастному дитяте нет, он ее крест, и нужен ей для самобичевания. Потому с болезненной покорностью сносит она учиненные под видом военной муштры побои. Но когда обнаруживается пропажа шкатулки из ее прошлого, Карла сатанеет, взрывается, наконец-то оживает и с чисто женской неуправляемой яростью швыряет в скорчившегося на полу Гельвера жестяные коробки с солдатиками. Потому что она так же больна, как и он, она тоже «ублюдок», если зачислять в эту категорию всех людей с раненой душой, не способных быть «лихими солдатами».

Только к финалу, к расставанию в них обоих просыпается любовь друг к другу. Уходя, Гельвер произносит слова, звучащие как признание и любовная клятва: «Ты мне не мать, и ты мне не жена. Но немножко мать и немножко жена». Несмотря на политический контекст, спектакль оказывается про беспомощность любви, которая не может ни спасти, ни защитить.

Интересно читать? Поддержи наш журнал!

Комментарии (4)

  1. Алексей Пасуев

    На вчерашнем спектакле в зале присутствовали Т.Москвина, Ю.Кобец, Н.Таршис, А.Пасуев – “нарядная, ленивая и расслабленная публика” Комиссаржевки в ожидании своего “нехитрого удовольствия”.

  2. Н.Таршис

    На мой взгляд: истеричную и архаично-сконструированную пьесу (сочетание совсем нехорошее, хотя суть реальна, актуальна) режиссёр ещё вздыбил и выиграл. Хотя можно было бы в пьесе что-то и купировать. Длительная мелодраматическая история из прежней личной жизни героини просто мельче того чеканного рисунка, что сработан в спектакле. Артисты играют с какой-то гладиаторской мощью, совсем не только в физическом смысле.
    Не думаю, что в каком бы то ни было другом театре публика будет более “своя” на этом спектакле. Это и не требуется. Этот дуэт, Оксана Базилевич и Денис Пьянов, возьмёт в оборот любого.
    Господи, да только позавидовать можно было бы упомянутой расслабленности! Думаю, это качество отсутствует у современных людей в принципе.
    А представить себе публику сплошь состоящую из нас любимых – просто страшно.. ,

  3. Лия

    Потрясена игрой актеров, я такой игры давно не видела. Преклоняюсь перед талантом Оксаны Базилевич, такой не щадящей себя отдачи в роли. Спасибо. Спектакль не отпускает. Денис Пьянов тоже играет настолько тонко и точно… Безмерно благодарна за сегодняшнее счастье.

  4. Марина Дмитревская

    Не хотелось бы разделять дуэт Оксаны Базилевич и Дениса Пьянова, но сегодня меня совершенно потряс Пьянов, который играет такого Фрейда, такую отчаянную, истерическую, в прямом смысле безумную (герой почти придурок) историю сыновне-мужской любви-терзания-тоски-издевательств и нежности, что фашизм и крики за окном “Ублюдки” становятся не так важны. Двое в одной комнате могут истерзать, спасти и убить друг друга безо всякого фашизма. Я под очень сильным впечатлением…

Оставить комментарий

Оставить комментарий
  • (обязательно)
  • (обязательно) (не будет опубликован)

Чтобы оставить комментарий, введите, пожалуйста,
код, указанный на картинке. Используйте только
латинские буквы и цифры, регистр не важен.

*

Предыдущие записи блога