Петербургский театральный журнал
16+

5 июня 2013

НАШ ГОРДЫЙ «ВЯТЛАГ»

Вчера состоялась кировская премьера спектакля «Вятлаг»

«Вятлаг». Дневники Артура Страдиньша (1941–1943).
Совместный
проект Театра. doc и «Драматической лаборатории» (г. Киров).
Режиссер Борис Павлович.

«1 января 1942 года, четверг. День отдыха. Пожелания счастья. Нам выдают на кухне по маленькому пирожку с картошкой. Очень вкусно. Буду помнить вечно, как это было вкусно». Маленький клочок бумаги, извлеченный из коробки для табака, — страничка из дневника Артура Страдиньша, зачитываемая режиссером кировского «Театра на Спасской» и руководителем «Драматической лаборатории» Борисом Павловичем.

Фотографий Страдиньша не сохранилось, поэтому помнить его самого будут только по этому дневнику, описывающему три неполных года лагерей — с ареста в июне 41-го по сентябрь 43-го, когда записи удалось передать на волю через освободившегося товарища. И коротко, неровно остриженный Павлович в очках-велосипедах с тонкой оправой, с напряженной беззащитной шеей, торчащей из белой сорочки без воротника, создает свой образ автора. Легко, влет прочитывает названия прибалтийских селений или, словно родные, произносит латышские фамилии. При упоминании жены с тоскою смотрит на сочувственно кивающую ему актрису Евгению Тарасову, обстоятельно перечисляет нехитрое имущество лагерника: ту самую коробочку, в которой под видом заготовок для самокруток прятал свой дневник некурящий латыш; пижаму, купленную за 900 г хлеба; ватник. По идее, должна была быть еще машинка для стрижки волос, но ей места не нашлось. Да и вообще, в Вятлаге у Страдиньша и без того воруют вещи… Простая читка по пути из Кирова, этой неофициальной столицы Вятлага, в Москву буквально на глазах, судя по записям в Сети, набирала объем и вес, и, возможно, выльется в полноценный спектакль.

«Лагерная жизнь бедна на события», — поясняет Павлович, а он полностью читал дневник за 42-й — весь год просидев за столом, лишь изредка выходя, чтобы, раздевшись, погреться, даже позагорать под лучами софита, такого же скупого, как северное солнце, или, напротив, укутаться в телогрейку. Так же скудны и записи Стадиньша, многие из которых — лишь констатация смерти друга или знакомого из соседней волости. Или подробное перечисление скудной пайки, например, по продуктовому талону: «Один талон — это дневная норма первого котла, то есть две порции супа по 500 грамм и 200 грамм каши, дневная норма хлеба — 400 грамм».

Елена Тарасова и Борис Павлович.
Фото — Е. Веденьев

Есть цифры и пострашнее: каждый день умирает по 10 человек, помечает Артур 25 мая. Чуть раньше, кстати, он описал, как «один труп несем вчетвером, хоть у трупа ничего нет, кроме обтянутых кожей костей. Нам это тяжело, и мы сами похожи на этих трупов». Потом Страдиньш вообще сбивается со счета, лишь на листке от 17 июня отмечая, что «ямы для трупов копает целая бригада, поскольку смертность так велика, что иначе не справиться».

Несмотря на краткость, дневник отражает цельную, сильную натуру, не гнущуюся ни под какие обстоятельства. Находится здесь место и юмору: «Ты обо мне не беспокойся и не думай, что я пропаду, я пропасть никак не могу. Меня охраняют и два раза в день пересчитывают. Видишь, в каком я надежном месте», — записывает Артур цитату из письма «одного еврея» жене. И горькой иронии, как в записи от 28 мая: «Яунзе получила газету „Циня“. В ней написано, как трудно живется тем, кто остался в Латвии, и сколь счастливы те, кто находится здесь, на советской земле».

Прошло лето 42-го, и Стадиньш в дневнике отмечает, что «оно ничего ему не дало». Павлович уже не методично раскладывает, а энергично мечет листки дневника в стопку на стол. Но узник не ропщет ни на судьбу, ни на своих мучителей — он верит в Бога, в жену, которая, он убежден, ждет мужа, и — в свои силы. Лишь однажды, в записи от 23 декабря, позволяет себе такое замечание: «Если дневная норма не выполнена, начальство сажает в холодный изолятор. Мучают, как хотят. Я раньше даже не мог себе вообразить, что на свете существуют такие мучения, а теперь и сам вижу, какие страшные способы применяют в коммунистическом государстве, которое считается государством трудящихся, где человек свободен и не подвержен эксплуатации другим человеком. Лгут и лгут, и сами лгуны понимают, что это не так. Как красиво лгут те, у кого нет никаких моральных основ. Но что им делать, они коммунисты, и правду говорить не имеют права, они обязаны лгать».

Прошедший Освенцим итальянец Примо Леви во всех своих книгах призывал так же не доверять и свидетелям, в том числе себе: пережившие унижение что-то сознательно замалчивают, у них срабатывают элементарные механизмы психологической защиты плюс естественная аберрация памяти. Ну, а в России к тому же почти все, что мы имеем на тему репрессий, — варианты художественного осмысления, будь то проза Александра Солженицына, Варлама Шаламова или мемуары Евгении Гинзбург… «В любом свидетельстве есть еще один изъян: свидетельствуют, по определению, выжившие, а они все в той или иной степени обладают привилегией. <…> О судьбе обычного лагерника не рассказал никто, поскольку ему физически невозможно выжить, — пишет Примо Леви в своей последней книге „Канувшие и спасенные“. — Канувшие — подлинные свидетели, чьи показания должны были стать главными. Они — правило, мы — исключение».

Борис Павлович.
Фото — Е. Веденьев

Страдиньш — исключение даже из этих правил. Работавший при школе счетоводом, в своем дневнике он так же фиксирует происходящее здесь и сейчас, порой подобно самописцу — просто срабатывает привычка включать в калькуляцию все и вся. Это ведь Шаламов «собирался стать Шекспиром», а хозяйственному до мозга костей Страдиньшу эти лавры и не снились. По ночам ему видятся дом, мать, но чаще всего жена Мирдза — «она в черном платье и белых чулках».

В черном платье и белых чулках эту роль исполняет актриса Евгения Тарасова — жена арестованного по «Делу 6 мая» Леонида Ковязина, журналиста, актера и режиссера кировской «Драматической лаборатории».

В поддержку Ковязина, за которого не поручились ни депутат кировской слободской районной Думы банкир Лебедев, ни кировский губернатор Белых, режиссер Борис Павлович включился сразу: организовал с драматургом Марией Ботевой сбор электронных подписей в защиту и дает благотворительные спектакли в пользу товарища. Сначала это была «Орестея. Агамемнон» из репертуара «Драматической лаборатории», затем — «Моя война», где играл и сам Ковязин. Именно с этим спектаклем Леонид приезжал в марте 2012 года в Москву на «Золотую маску» и тогда же впервые попал в кутузку — за съемки на Пушкинской площади. За съемки в мае на Болотной — в кадре видно, как он, проходя мимо, на миг касается уже лежащего на боку биотуалета, — Ковязин девять месяцев сидит в столичном СИЗО «за участие в массовых беспорядках». Слушание дела назначено на 6 июня 2013 года. До этого были оглашены уже два приговора тем, кто пошел на сделку «со следствием». Что происходит сегодня с остальными «узниками Болотной», пока неизвестно.

И поэтому «Вятлаг» — материал, на котором в итоге остановился Борис Павлович, продолжая серию спектаклей для сбора помощи коллеге, — это не столько предостережение стремительно разворачивающейся к прошлому стране, сколько, в первую очередь, история о человеческом достоинстве. О сохранении морального облика и четком следовании своим принципам даже в условиях унизительно скотского существования. Недаром строки из дневника Страдиньша про начальника лагеря — чекиста Лебедева, «молодого, но более или менее честного человека» — находят понимающий, со злым смешком, отклик у зрителей, пришедших на эту читку в Театр. doc — в Болотном деле ведь фигурирует еще один Лебедев, и тоже ведь молодой человек.

Страдиньш же никого не предавал, не унижал и не унижался сам перед властями ради лишней пайки. Не мстил своим обидчикам — а все они здесь же, в лагере: узников знакомят с личными делами, зачитывают доносы иной раз просто завистливых соседей. Им тоже нашлось место и на нарах, и среди пней Вятлага. Сами Страдиньши — после десяти лет лагерей к Артуру в Сибирь приехала Мирдза, где они провели еще полтора десятка лет ссылки, — до конца жизни «были очень добрыми и человечными людьми. Нисколько не ожесточились. Завели пасеку, посадили розы. Имелась в хозяйстве и корова. Молоком и медом делились со всеми соседями и знакомыми», — зачитывает строки воспоминаний Евгения Тарасова, а в финале затягивает песню на латышском — супруги после долгих лет изгнания вернулись на родину.

И хотя, по словам присутствовавшего на показе адвоката Владимира Самарина, которому Ковязин передает из изолятора свои записи и рисунки, «спектакль — это отзвук оттуда, а с тех пор, поверьте моему опыту, ничего не изменилось», финала и для пары кировских актеров хотелось бы такого, но куда как более скорого. Для того ведь и «Вятлаг», как говорит Павлович, чтобы Леонид, наконец, оказался там, где должен быть — на свободе.

Интересно читать? Поддержи наш журнал!

В именном указателе:

• 
• 

Комментарии (1)

  1. Евгения Тропп

    Вчера “Вятлаг” был сыгран Борисом Павловичем и его женой Ольгой Павлович в легендарной 51-й аудитории театрального института на Моховой. Зрителями были участники Молодёжного научно-практического форума “Театр на срезе времени” – студенты разных вузов (РГИСИ, ГИТИСа, Академии им. Вагановой, Кино и Телевидения…) из разных городов.

    Борис Павлович рассказал, что – несмотря на то, что Леонид Ковязин был амнистирован и вышел на свободу после 470 дней заключения в СИЗО – он решил продолжать исполнять этот текст в поддержку других политзаключенных, до того момента, пока не освободится последний из подозреваемых или осужденных по Болотному делу. Такая вот нелегкая задача – читать записки лагерника. Читать, чтобы люди знали, как было, и думали – как есть сейчас.

    После часового чтения был еще и разговор с аудиторией, в ходе которого, Борис рассказал, например, о показе “Вятлага” в Риге. Всего лишь за час до спектакля были внесены поправки в перевод текста Страдиньша, и благодаря уточнению появилась (среди прочего) небольшая, но оказавшаяся существенной деталь: автор записок говорит в одном месте о своем крестнике, о том, что он молится за него. И вот именно на этот самый показ в Риге пришла женщина, которая потом рассказала Боре, что этим крестником Страдиньша был ее отец! Благодаря спектаклю она узнала, что крестный не забывал о мальчике… Воздействие документального спектакля отличается от спектакля чисто художественного, такой спектакль с жизнью связан более тесно и прямо.

    Вообще же надо сказать, что впечатление очень сильное. При всей невероятной простоте решения. Борис сидит за столом, достает из коробочки одну за другой тоненькие маленькие бумажки с записанными от руки текстами и читает их, а Ольга Павлович, сидя рядом или вставая, в некоторые моменты поет народные латышские песни и однажды – когда звучит реплика о том, что есть надежда на скорое освобождение – рассказывает, что Артур Страдиньш провел в лагере десять лет, а потом еще долгие годы жил на поселении. Вот и всё. И в этой строгой простоте – ощущение серьезности и важности происходящего. Притом, что никакого скорбного пафоса нет ни грамма. Борис читает с легкой улыбкой, совсем не нагнетая интонационно. Страшные вещи зафиксированы в дневнике почти без оценок и уж во всяком случае без восклицаний и стонов – на эмоции не было даже и места на этих папиросных бумажках, да и характер у латыша-счетовода достаточно сдержанный. И вот сквозь интеллигентного петербургского молодого человека в очках нет-нет да и просвечивает – тоже молодой, ровесник Бориса, но другой человек – тоскующий о своей земле крестьянин, любящий природу и сельскохозяйственный труд человек, вырванный из привычной родной обстановке, лишенный родины, семьи. Мысль, которая всё время мучает слушателя-зрителя: почему, за что сидит этот совершенно обычный хороший человек? Уверенность в том, что он хороший, рождает такой естественный, импульсивный внутренний протест против несправедливости, который не может быть вызван никакими призывами и лозунгами! Организм зрителя реагирует органически, простите за тавтологию.

    Борис прочитал один год заключения Страдиньша. День за днём. И при том, что в закон спектакля входит испытание монотонностью и однообразием (так идет это безрадостная лагерная жизнь), и необходимость хоть чуть-чуть представить себе протяженность страдания (мы всего лишь час об этом слушаем, и нам тяжело, а это всего лишь год из долгих десяти лет, которые мучался он…), “Вятлаг” не скучен и не ровен в своем движении. Взаимоотношения с текстом, с человеком, который жил в лагере и мог каждый день оставаться человеком – молиться, думать о любимой жене, писать, подвергаясь смертельной опасности – составляют драматургию спектакля. Эмоционально насыщенное (но внешне скупое) исполнение народных песен Ольгой Павлович работает как расширение пространства (мы вслед за голосом улетаем из ограниченной комнаты и оказываемся в латвийских полях и рощах) и как контрапункт к эпическому тону Бориса Павловича. И нарастающее душевное волнение Бориса, скрываемое под улыбкой, передается зрителям, входит в резонанс с нашим волнением, сочувствием, негодованием, восхищением.

Оставить комментарий

Оставить комментарий
  • (обязательно)
  • (обязательно) (не будет опубликован)

Чтобы оставить комментарий, введите, пожалуйста,
код, указанный на картинке. Используйте только
латинские буквы и цифры, регистр не важен.

*

Предыдущие записи блога