Петербургский театральный журнал
16+
ПЕРВАЯ ПОЛОСА

15 апреля 2011

КУКОЛЬНЫЙ ДОМ

«Превращение» (по новелле Франца Кафки). Театр «Вестурпорт» (Рейкьявик, Исландия).
Сценическая версия, постановка Гисли Эрн Гардарссон, Давид Фарр

Режиссер Гисли Эрн Гардарссон (сыгравший в спектакле роль Грегора) осознанно рисует перед нами плоскую картинку. Механистичность жизни мещанской семьи он подчеркивает, наделяя персонажей спектакля пластикой и интонациями кукол. Ощущение, что сюжет «Превращения» сведен к схеме. Оригинальный текст переведен на английский и сильно сокращен. Герои произносят шаблонные фразы с такой четкой артикуляцией, словно  перед нами — пример видео урока английского языка.

В первой сцене перед нами типичное утро в доме небогатой мещанской семьи. Быт здесь подчеркнуто карикатурен. Все высчитано строго по секундам: в определенный час все сядут пить чай, опять же по часам раздастся звонок в дверь, и не дай Бог кому-нибудь потянуться за печенькой вне установленного расписания.

Но вдруг в этот предельно предсказуемый мир врывается Невероятное: «Проснувшись однажды утром после беспокойного сна, Грегор Замза обнаружил, что он у себя в постели превратился в страшное насекомое».

В рассказе Кафка очень подробно описывает и новое строение тела Грегора, и новые ощущения героя — его чувство неудобства, и, напротив, удовольствия. В спектакле же превращение в насекомое обозначено условно (через пластику актера). Одежда героя остается прежней — это обыкновенный костюм чиновника. И разговаривает Грегор по-прежнему — на чистом английском. Образ чудовища дорисовывает реакция окружающих на фигуру Грегора. Когда тот что-то говорит, все затыкают уши и морщатся, или же шарахаются, как от огня, или вовсе разбегаются с криками.

Сам Грегор Замза — литературный потомок «маленького человека» — тихий, ответственный, совестливый, смиренный. Он не бунтует против своего превращения, принимает его как данность и лишь томится угрызениями совести за то, что так подвел семью.

Новелла Кафки строится по закону материализовавшегося кошмара. Линейное, реалистическое повествование рисует совершенно абсурдную ситуацию. В спектакле этот парадокс снят. Мир, организованный по алогичным законам сновидения, не воспринимается как нечто особенное, если с самого начала задан тон ироничного условного представления.

Очень выразительно и точно подобранна музыка (в спектакле использованы записи Ника Кейва, Уоррена Эллиса). Она незаметно сопровождает действие, меняя характер в зависимости от напряжения и содержания сцен.

Герои существуют в двухъярусной декорации (сценограф Боркур Йонссон). Первый этаж — гостиная, место сбора всех членов семьи. Обеденный стол, четыре стула, выцветшие зеленоватые обои. Второй этаж — комната Грегора, которую мы видим глазами ее мутировавшего хозяина. По центру этой комнаты — большая, словно приставленная к стене, кровать. Окно — на потолке. Постепенно светелка Грегора превращается в настоящее логово паука — опустевшая, грязная, темная. Особенно страшен контраст этой комнаты скорби с тем, что происходит на первом этаже, в кругу семьи. Там уже забыли о беде сына и брата, зажили нормальной жизнью — завтракают, смеются, носят свои пиджаки, строят планы на будущее. И над всем этим благолепием, в темном паучьем углу комнатушки второго этажа, словно немой укор — съежившаяся фигурка Грегора.

Домашний, родственный мир, для которого Грегор жертвовал всем, отверг его новую оболочку. Однако даже в своем пугающем облике этот отверженный больше похож на человека, чем прочие члены семьи, для которых смерть Грегора — освобождение. Семья, наконец, поправит свои дела.

Владимир Набоков в эссе, посвященном «Превращению» («Лекции по зарубежной литературе») писал: «С Грегором умерла душа; восторжествовало здоровое молодое животное. Паразиты отъелись на Грегоре». Кажется, что режиссер воссоздает в спектакле именно такую трактовку рассказа Кафки, но при этом — иронизирует над ее очевидной плоскостью. Последняя сцена исландского «Превращения» — откровенный стеб, театральный кич. Все члены семьи собрались на втором этаже, труп Грегора свисает на ярко-красной ленте, и вдруг резко на заднике распахиваются створки: мы видим цветущий сад! Сестра Грегора, Герта (Нина Дэгг Филиппусдоттир), качается на качелях, а отец с матерью бросают на нее и на труп брата разноцветные лоскутки материи.

Обыгрывание «театральности» есть и в сцене гибели Грегора. Вырвавшись из своей комнаты и до смерти перепугав жильца, которого с таким трудом нашло семейство Замза, бедолага Грегор вызывает на себя поистине олимпийский гнев отца. И если у Кафки отец загоняет насекомое в комнату, швыряя в него красными яблоками (одно яблоко застревает в спинке Грегора и становится причиной смерти), то в спектакле в несчастного летит все, что есть под рукой, на него сыплется песок, льется вода… Но финальная сцена фиксирует внимание зрителя именно на красном цвете.

Классическим театральным приемом обозначается уход Грегора в мир иной: он неожиданно встает с четверенек на две ноги, затем поднимается по лестнице, тем самым как бы давая понять, что это его вольное желание. Очутившись в своей темной, запущенной комнате, Грегор открывает окно. В комнату врывается свет и струи дождя. Грегор с трудом подпрыгивает и, ухватившись за что-то, вытягивает длинную тонкую красную ткань. Обкрученный ей, словно висельник веревкой, насекомое-Грегор издыхает. Мускулистое, обнаженное по пояс тело героя висит посреди сцены…

Фабулу спектакля можно описать одной фразой: абсурдный герой обитает в абсурдном мире, но трогательно и трагически бьется, пытаясь прорваться в мир людей, и умирает в отчаянии и смирении. Однако режиссер явно выстраивал какой-то надсмысл, утрируя пошлость и убирая объем. Но, лишив историю многоплановости, сумрачности, вообще всей специфики Кафки, Гисли Эрн Гардарссон воистину совершает превращение: «Его многочисленные, убого тонкие по сравнению с остальным телом ножки беспомощно копошились у него перед глазами».

В именном указателе:

• 
• 

Комментарии (2)

  1. Марина Дмитревская

    Не первое “Превращение” в нашей театральной биографии. Был не только спектакль Фокина, где, собственно, прежде всего поражала техническая виртуозность К. Райкина. Высказывания не помню, а вот как шевелил пальцами ног (!) Райкин — помню. Было и любительское “Превращение”, с которого начался театр выдающегося режиссера Петра Лебла (помню, как Власта Смолакова привезла нам со студентами эту запись, показывала в аудитории и говорила: он станет крупнейшим режиссером. Стал. И повесился в 33 года на колосниках собственного театра — как Грегор исландского спектакля на занавеске своей комнаты, спустившейся, правда,с неба…)

    Исландцы показали очень чистый и концептуально ясный спектакль (а какая, собственно, сложность была у упомянутых?), хорошо придуманный и виртуозно сыгранный. “Превратившийся” Грегор и семья живут в разных измерениях — и это сценографически, оптически определено: комната Грегора дана как вид сверху, и мы-то видим Грегора, сидящего, скажем, на стуле, а вошедшей Грете кажется, что он висит на стене. Это несходящиеся миры. Мир Грегора — мир красоты, которую не видят окружающие (он красив, пластичен, обаятелен, лучезарно расположен к людям даже в виде насекомого). Уже став нечеловеком, он все равно радуется жизни, прыгает, лазает — но семья уносит все вещи, оголяя его жилище, превращая в камеру заключенного с голыми стенами. Они уничтожают то, за что он мог цепляться. И в финале он,измученный, не умирает, а совершает самоубийство.

    Убив красоту истинную, люди создают на ее месте красоту гламурную, неживую, с цветами и качелями, лепестками роз, которысм отец посыпает Грету. Месседж как раз ясен.Несколько смущает последняя мизансцена, когда висящий на красной занавеске Грегор выглядит чуть ли не Спасителем, которого распял этот мир. Это и есть, собственно, тоже попса и гламур…

    Да, спектакль рассчитан на “простого зрителя”, недалекого среднего европейца. Но пока что абсолютно все привезенные спектакли рассчитаны на него, сложностей не наблюдается… И почему бы этому “среднему” не расслышать: родной, ты не видишь истинной красоты и грации, тебе нужен картинный глянец, ты губишь вокруг себя непривычное, создавая на его месте бессмысленный “парадиз” из привычного. Послание четкое, тем более его смотрят как раз те, кому красавец Грегор кажется отвратительным насекомым, авторы европейского “парадиза”, средние европейцы.

  2. простой зритель

    Я, назвав себя когда-то “простым зрителем”, подтвердила, что месседж спектакля был рассчитан именно для таких, как я. И мне действительно очень понравился спектакль. Лапидарностью своих двойных смыслов. Актерской игрой (особенно Грегор! Так иногда пронзителен) И замечательной музыкальной партитурой – музыка была очень кстати везде!

Оставить комментарий

Оставить комментарий
  • (обязательно)
  • (обязательно) (не будет опубликован)

Чтобы оставить комментарий, введите, пожалуйста,
код, указанный на картинке. Используйте только
латинские буквы и цифры, регистр не важен.

 

 

Предыдущие записи блога