Петербургский театральный журнал
Блог «ПТЖ» — это отдельное СМИ, живущее в режиме общероссийской театральной газеты. Когда-то один из создателей журнала Леонид Попов делал в «ПТЖ» раздел «Фигаро» (Фигаро здесь, Фигаро там). Лене Попову мы и посвящаем наш блог.
16+

9 марта 2019

КАК «НЕЧАЯННЫЙ СЛУЧАЙ ВСЕХ НАС ИЗУМИЛ»

«Повести Белкина». А. С. Пушкин.
Магнитогорский театр драмы им. А. С. Пушкина.
Режиссер Тимур Насиров, художник Никита Созонов.

В последние годы режиссеры все чаще обращаются к повестям Пушкина. То ли времена к суровой прозе клонят, то ли потому, что с драматургией Александра Сергеевича не забалуешь, а побаловаться хочется. В российских театрах возникают то «Метель», то «Дубровский», то «Барышня-крестьянка», то «Капитанская дочка». Многообразие подходов к Пушкину радует смелостью режиссерских решений, но и свидетельствует о том, что природа пушкинской прозы настолько глубока, что выдерживает любые интерпретации: ныряй поглубже, дна все равно не достигнешь.

Тимур Насиров поставил на сцене Магнитогорского театра имени Пушкина спектакль «Повести Белкина», объединив одним режиссерским приемом почти все повести, кроме «Барышни-крестьянки». На сцене появляются четыре издателя с чемоданами рукописей (Иоганн Билле, Филипп Ладейщиков, Иван Погорелов, Данила Сочков). Каждый из них настаивает на своем названии, и в шутливой борьбе какой-нибудь из чемоданов непременно приоткрывается. Из них вырываются то завывания метели, то еще какие-нибудь звуки и шумы, это и становится началом театральной игры. По поводу же «Барышни-крестьянки» все время идет нешуточная борьба — чемодан с ее рукописью то утаскивают со сцены, то вырывают друг у друга, но в спектакле она так и не появляется.

Художник спектакля Никита Созонов выстроил на сцене что-то вроде арочного моста со ступенями с двух сторон, и это напоминает иногда Петербург, иногда — деревенский мостик через речку на какой-нибудь проезжей дороге. Словом, что-нибудь да напоминает.

«Выстрел».
Фото — архив театра.

«Выстрел» мне никогда не приходилось видеть на сцене. Так что и сравнивать не с чем. Начинается он первой фразой Рассказчика (Иоганн Билле): «Жизнь армейского офицера известна». А дальше офицеры занимаются тем, чем обычно заняты молодые люди в жеребячьем возрасте. Прыгают в исподнем в кадку с водой, таскают на себе визжащих девиц, толкаются, задирают друг друга. Один только Сильвио (Игорь Панов) постреливает, стоя на мосту и наблюдая за играми здоровых юношеских тел. Он заметно старше, как и определено Пушкиным, и явно отделен от всей развеселой вольницы и возрастом, и тем, что не армейского звания. Вместе с ним проявляется, и уже не исчезает до самого финала, тема уязвленного самолюбия, его внутреннее противостояние с молодым баловнем судьбы графом (Иван Погорелов), который позволяет себе плеваться вишневыми косточками во время дуэли. Эти самолюбивые муки фактически разрушают жизнь Сильвио, который при прощании с Рассказчиком признается, что мечтает только о мести. Очень забавно поставлена сцена приезда стеснительного Рассказчика к счастливому молодому графу. Забавна и сцена мщения Сильвио в его доме. Она поставлена как классическая мелодрама в лучших традициях старого театра. Не забавен только сам Сильвио. Панов играет человека, придумавшего себе свой образ и вынужденного следовать ему до конца: «Я привык первенствовать, но смолоду это было во мне страстию». Тут явна параллель с самим Пушкиным. Как вспоминал Вяземский: «Нет сомнения, что Пушкин производил смолоду впечатление на всю Россию не одним своим поэтическим талантом. Его выходки много содействовали его популярности, и самая загадочность его характера обращала внимание на человека, от которого всегда можно было ожидать неожиданное». И конечно, у молодого Александра Сергеевича было все для того, чтобы прослыть демонической личностью. Но он, «вовремя спохватившись, прикусил язык и вернулся к более ему свойственным домашним занятиям», как заметил Андрей Синявский в своей книге «Прогулки с Пушкиным». Сильвио для Пушкина личность, хоть и любопытная, но не способная к изменению. А люди, которые не способны изменить своему юношескому образу, как правило, проигрывают в жизни. Молодой баловень судьбы, соперник Сильвио, шутил, а он злобствовал и уязвлялся. Рассказав этот удивительный случай, Пушкин в финале потерял интерес к своему герою. И в спектакле то же — легкая театральная игра как будто мимоходом затронула очень современную тему, но, ни на чем не настаивая, полетела дальше.

Завывания ветра, куча бумажных листков вылетели из чемодана, и заиграла, закружила «Метель». Выбежала Марья Гавриловна (Мария Павлова), четверо издателей притащили вверх ногами барахтающегося Владимира Николаевича (Александр Васильев). Двое влюбленных смешны, нелепы. Целуют свои листочки, а их столько, как будто они переписывались с самого рождения. С письмом Марьи Гавриловны родителям придуман целый аттракцион. Горничная изменена на подругу Сашу (Александра Кохан). Она читает письмо Марии Гавриловны. Это письмо она то рвет, то запихивает в рот и глотает. Но оно все время появляется в целом виде. Верная Саша тащит на себе сквозь метель закутанную, в нахлобученной фате Марью Гавриловну. В это время в снежных хлопьях, пущенных из пистолета, путается бестолковый Владимир Николаевич, и понятно, что в такой неразберихе уже никто никого не найдет. Раненый Бурмин (Филипп Ладейщиков) появляется с окровавленной повязкой на лбу и как бы в метельном бреду танцует с Машей романтический танец. Во втором действии сцена метельной путаницы повторяется, и навечно перевязанный Бурмин и Маша находят, наконец, друг друга. В этой «Метели» много веселой театральной игры, но в ее суматохе некоторые важные смыслы оказались утеряны. Например, история случайного и рокового венчания Маши и Бурмина, ставшая страшной тайной, через которую невозможно переступить. К этому можно относиться как угодно. Но невозможно не осмыслить это. Иначе зачем тогда браться за «Метель»?

«Гробовщик».
Фото — архив театра.

Вряд ли кто-то помнит, что эпиграфом к «Гробовщику» являются строки Державина «Не зрим ли каждый день гробов, седин дряхлеющей вселенной?». Конечно же, благодаря этому эпиграфу целый эпизод посвящен старику Державину, который, как мы помним, «в гроб сходя, благословил»… и его здесь вспоминают с благодарностью, как старого доброго родственника. Строки его оды «Бог» — «Я телом в прахе истлеваю, умом громам повелеваю…» — бормочет умный издатель-очкарик (Иоганн Билле). Может быть, в связи с Державиным вопросы праха, тления и «мрачного ремесла» в «Гробовщике» приобретают некоторую остраненность, доходящую до абсурда. И даже отчаянную веселость. Гробовщика Адриана играют все четверо издателей. Каждый по эпизоду. В его новом жилье, то есть на сцене, куда они привозят телегу со скарбом, начинают происходить инфернальные вещи, связанные с потусторонним миром. Лампочка то гаснет, то вспыхивает. Железные листы, висящие наверху, погромыхивают. На новоселье по приглашению хозяина, как мы помним, приходят разнообразные мертвецы. Классический злодей (Андрей Бердников) читает «Жизни мышья беготня…», и парад мертвецов начинается. Кого здесь только не встретишь: безголовое тело с черепом, классическую утопленницу, беременную, невесту с ножом, упырей всяких. Никакого уважения к почившим! Этот мрачноватый парад при свете качающейся лампы доводит до полной оторопи четверку издателей, спасающихся внутри мелового круга. А не шути с потусторонним миром! Один вот дошутился, да так и сгинул от пожатья каменной десницы. Веселая толпа мертвецов толкает невысокого человека, явно чужого здесь. Это пробирается на сцену Самсон Вырин, чтобы начать, наконец, печальную историю о станционном смотрителе.

М. Никитин (Самсон Вырин).
Фото — архив театра.

Историю эту ведет сам главный герой. Его играет Михаил Никитин, один из лучших, на мой взгляд, российских артистов. Его Самсон Вырин как будто чувствует себя везде лишним. Нет, не «лишним человеком», а скорее «маленьким», то есть человеком, которому не находится в жизни места. Он и сидит-то в сторонке, на авансцене, и рассказывает тоже как бы со стороны. Как будто уже все отболело, отмерло у его героя. Режиссер развернул целую картину жизни станции, совершенно в духе Пушкина, любившего подробности и мелочи жизни. Куча проезжающих вольготно расположились на ночлег. Монахини, то молящиеся, то икающие; безногий нищий, лихо передвигающийся на доске; мужики, кстати, оказавшиеся ложкарями; двое мужчин с гитарами, да еще и гармонист. И в центре этого случайно возникшего сообщества — красавица Дуня в исполнении Елены Кононенко. Она расторопна, шустра и явно себе на уме. Когда тихий Самсон с некоторой опаской говорит о ней: «Вся в покойницу мать», — понятно, что он имеет в виду. Когда Дуня поет с оттяжкой, с надрывом песню из репертуара «Ночных снайперов» «А у любви — голос твой…, а я страда-страда-страда-ю…», а ей еще тихонечко вторит-подвывает монахиня (Лира Лямкина), то становится понятно, что долго здесь девушка не засидится. Ее любовь с ротмистром Минским (Данила Сочков) происходит мгновенно, случайно и необратимо. Самсон с мукой отворачивается, увидев их любовную игру, заново проживая обман в сцене с приезжим лекарем. Это, конечно, именно его, Самсона Вырина, история. Про его отцовскую любовь — без взаимности. Не забыть, как он, согнувшись, маленькими шажками обреченного человека упорно идет по движущемуся навстречу кругу. Идет в Петербург. Кажется, что дойдет пешком и найдет свою Дуню. Если перечитать у Пушкина путь Вырина до Петербурга и его поиски дочери, то все они проявились в этом упорном, неловком шаге по кругу. Он исчезает незаметно, тихо, после горестного своего признания: «Как подумаешь, что и Дуня, может быть, тут же пропадает, так поневоле согрешишь, да и пожелаешь ей могилы…»

И эта история становится кульминацией всего спектакля, в котором, конечно, театральная игра важна. Но она ведь только форма, для того чтобы объяснить, как другая игра, более важная в жизни — игра случая, фатума, фортуны — владеет человеком, швыряет его, забавляется им. Не об этом ли все «Повести Белкина»? Пушкин любил говорить: «Нечаянный случай всех нас изумил». Его восхищало остроумие жизни, которая все разводит по своим местам. В самом деле, ну что бы делала Марья Гавриловна в объятиях придуманного ею героя, если бы не жестокая шутка, которую произвели по взаимному согласию метель и Бурмин? Как бесславно закончилась бы месть Сильвио, если бы не вбежавшая вовремя в комнату жена графа? И как прожила бы свою жизнь дочка Самсона Вырина, если бы судьба не озаботилась послать на их станцию ротмистра Минского? Везде магическое «если бы».

Вот этим любимым в театре «если бы» и связаны все эпизоды спектакля. «Если бы» — это что-то возможное, но необязательное. Это то, что может случиться, а может и нет. Как судьба распорядится. Известно ведь, судьба играет человеком. А он судьбою — никогда. Вот и в спектакле Тимура Насирова изумление перед прихотливыми решениями фортуны, доверие к случайности явно присутствуют. И благодаря этому несерьезная театральная игра кажется единственно верной дорогой к пушкинским текстам.

В именном указателе:

• 
• 

Комментарии (0)

Оставить комментарий

Оставить комментарий
  • (обязательно)
  • (обязательно) (не будет опубликован)

Чтобы оставить комментарий, введите, пожалуйста,
код, указанный на картинке. Используйте только
латинские буквы и цифры, регистр не важен.

 

 

Предыдущие записи блога