Петербургский театральный журнал
16+
ПЕРВАЯ ПОЛОСА

3 ноября 2016

«ГДЕ ТВОИ КРЫЛЬЯ, КОТОРЫЕ НРАВИЛИСЬ МНЕ?»

«Москва — Петушки». В. Ерофеев.
Центр современной драматургии под руководством Николая Коляды (Екатеринбург).
Режиссер Ринат Ташимов.

ЦСД лишился своей избушки и теперь осваивает новую сцену под крышей Коляда-театра. История Венички Ерофеева, ставшая первой работой главного режиссера ЦСД Рината Ташимова в этих стенах, благодаря предельной камерности сцены и сама становится какой-то камерной. Здесь не будет революций и провозглашения деревни Черкасово столицей, красных флагов и страданий о пустых глазах народа. Не будет тут и пронзительной истории о младенце, который знает букву «ю» (его упомянут лишь однажды, да и то мимоходом). Из поэмы Ерофеева, авангардистской и лишенной сюжета, Ташимов делает одноактный спектакль, урезанный в смысловой нагрузке, но не теряющий сценического обаяния.

Фото - Вадим Балакин

Зритель ЦСД с порога попадает в условия вокзала: тут даже программки — это кульки с семечками, которые разрешается щелкать во время спектакля. Сцена — полоска, отделяющая 40 мест зрительного зала от черного кабинета-ширмы. Благодаря новым условиям существования Центра спектакль только выигрывает: узкое вытянутое пространство — как вагон электрички, и актеры — попутчики, которые сидят слишком близко.

Бедная сценография организуется одной вертикалью: бутылкой из-под чего-то горячительного, болтающейся на веревке, уходящей наверх, прямо к Богу, к которому периодически взывает Веничка (Алексей Романов). Веревка все время раскачивается, ею играют персонажи, отчаянно раскручивая, перекидывая друг другу, повисая на ней, — в общем, вертикаль всегда смещается и скачет как придется. Все, как полагается в нетрезвом мире. Не за что зацепиться глазу — точки опоры у жизни нет. Бутылка эта и зрителей пугает: нет-нет, да и отрикошетит в их сторону, заставляя ужасаться — а вдруг прилетит в лоб? В своей лекции о Венедикте Ерофееве Дмитрий Быков говорил, что водка — это главный связующий компонент России. Только с ней люди становятся добрее к ближнему, только она объединяет разношерстные слои населения и только ею можно оправдать все русские пороки, потому так и любим нами миф о «подонках из заснеженной России», где пьют, поют и танцуют с медведями, играют на баяне и балалайке. У Ташимова есть все, кроме медведей: и баян, и домра (которую в спектакле именуют балалайкой), и скабрезные частушки — наш юродивый русский мир, облеванный, проспиртованный и разящий перегаром, во всей его неприглядной красе.

Фото - Вадим Балакин

В этой сценической версии Веничка стремится к своей возлюбленной и грезит только ею. Сюжетная линия с младенчиком убрана, и потому есть ощущение несовершенности любви. Вот увидел пьяный Ерофеев эту пышнотелую Мадонну и стремится к ней уже тринадцатую пятницу подряд, а любви многообещающей, такой, чтоб развеяла одиночество и извечную русскую тоску, так и не случается. И виной тому не злой рок, а сам Веня: опять везет 300 г конфет «Василек», и все прекрасно знают, что не будет ни обещанных лилий, ни пурпура. Дама мечты становится тут предводительницей женского хора ангелов — девушкой с баяном (Татьяна Савина).

Спектакль открывается сценой, в которой семь девушек, отмывая в жестяных ведрах бутылки, разухабисто запевают: «Ты снимаешь вечернее платье, стоя лицом к стене, и я вижу свежие шрамы на гладкой, как бархат, спине. Мне хочется плакать от боли или забыться во сне. Где твои крылья, которые так нравились мне?» Сценического времени здесь не жалеют и допевают песню до конца. От несоответствия звучащего текста и манеры исполнения становится и смешно, и тоскливо. Есть в этом ощущение русского юродства, в которое полностью вписывается эстетика поэмы Ерофеева. Такой стеб над тем, что очень больно. Просто больно уже так, что надо шутить и напиваться, если ты, конечно, согласно веничкиной философии, не конченый мерзавец. Женский хор — это и ангелы, и буфетчицы, и потаскухи из какого-нибудь кафе на Курском вокзале, и Кремль, который никак не получается увидеть, и совесть всего русского народа. Они б, может, и еще какую песню спели, но начинают громко икать, а та, что с баяном, перебирает кучу мужских имен: были у нее и Ваня, и Женя, и Саша, и даже Вазген. Получается, что с самого начала Венины метания смешны и наивны, даже его романтический идеал, его Мадонна — простая давалка, вокзальная проститутка. Ничего возвышенного. Именно к этим девушкам и попадает герой с мечтами увидеть Кремль, который, как символ прекрасного, абсолютно недосягаем. Хоть налево иди, хоть направо — только Курский вокзал.

Фото - Вадим Балакин

Алексей Романов — исполнитель роли Венички, еще очень юн, и от этого становится тревожно. Как такой молодой человек будет справляться с «ерофеевщиной»? Но Романов уверенно, технично и весьма самоотверженно бросается покорять роль. Конечно, Веничка — это такое пальто на вырост, но Алексей Романов абсолютно попадает в типаж, но не забулдыги, а тонкого, романтичного и интеллигентного Венички, классического русского «маленького человека», которому нет места в жизни. Добрый, никому не делающий зла, совершенно безобидный и даже какой-то трогательный в своей обреченности. Алексей Романов — актер очень старательный, видно, как четко он следует рисунку роли, в некотором смысле это даже мешает. Есть ощущение, что груз ответственности за «взрослую роль» на актера давит, но играет он, тем не менее, хорошо. Романов очень интересен на сцене, вроде и видишь его промахи, а все равно прощаешь за ни с чем не сравнимую самоотдачу.

Веничку Романова не жаль. Его трагический исход неизбежен — это человек, который идет по пути самоуничтожения, на глазах у зрителей и своих попутчиков-фантомов. Этот Веня попадает в рай, в котором не просыхают даже икающие ангелы, но с самого начала так мертвецки пьян, что не сразу понимает, куда приехал. Весь спектакль — это миг перед смертью, обезображенный и запутанный измененной реальностью под неумеренными алкогольными возлияниями. Романов играет Веничку на одном градусе. Развития у его персонажа нет. Он вскакивает в электричку уже взвинченный, и на этом же градусе обрывается его жизнь. Но хочется, конечно, чтоб иногда актер выплывал из этой взвинченности в какую-то простоту человеческого, не инфернального существования.

Фото - Вадим Балакин

Не жаль в этой версии не только Веничку, но и его подругу: здесь вообще не возникает сочувствия к какому-то конкретному человеку, а возникает чувство фатальной обреченности всего живого. Главная музыкальная тема спектакля — «Крылатые качели» — звучит больно и страшно, вступая в межвременную перекличку со спетыми ангелами «Крыльями». «А пока мы только дети: нам расти еще, расти. Только небо, только ветер, только радость впереди», — поют ангелы неоднократно на протяжении действия. И в памяти эхом отзывается их первая раздольная песнь: «Мы все потеряли что-то на этой безумной войне. Кстати, где твои крылья, которые нравились мне?» В этом музыкальном диалоге отражается тоска по всем несбывшимся мечтам, весь ужас, боль и отчаяние от того, что обещали «радость впереди», а на деле только вечное тяжелое похмелье и легкость, которая приходит лишь в паре с граненым стаканом.

Крылья и качели… Летает, как качели, бутылка, рисуют на стенах крылья, которые в начале напоминают холмы за окном электрички. Без крыльев в финале останутся даже ангелы: стыдливо прикрывая обнаженную грудь, они будут смывать со стен пейзажи и нарисованные белым мелом станции. А потом, протягивая зрителям обмусоленные белые тряпки, продолжат петь про веселые качели. И тряпки эти выглядят, как подбитые, отломанные и уже изрядно истрепавшиеся крылья.

Эта сценическая история не замахивается на весь объем Ерофеева, это история о жизни маленьких, никому незаметных людей, которые ежедневно сводят себя в могилу. Это наша национальная боль и наше достояние. Как умеет пить русский человек! Так не пьет никто в мире. Это наш российский дух, выраженный одной лишь фразой женщины в берете (Алиса Кравцова), той, что за Пушкина страдала: «Я женщина грамотная, а хожу без передних зубов».

Четверка попутчиков Венички — это комическая, хорошо слаженная компания. Полулюди- полуголуби. Не то этот квартет со Смертью во главе (Ирина Плесняева/Гюльнара Гимадутдинова) провожает Веню в последний путь, не то они-то его и приговорили, хотя вроде и предостеречь пытались. Все смешалось в воспаленном сознании героя. Сцена их изобилует актерскими трюками и «мульками» для увеселения публики. При этом они произносят очень смешной текст для любителей русской филологии, без конца лузгая семечки, превращая вагон на Петушки во всем знакомую электричку: грязно, оплевано и крайне неприятно. У нас в России почти все такие, хоть на Петушки, хоть в любом другом направлении…

Фото - Вадим Балакин

Постепенно сознание Вени мутнеет: на сцене появляется так много дыма, что становится тяжело дышать. Все как в тумане. Психоделически мигает свет (художник по свету Артур Фазлиев), играют на музыкальных инструментах, орут и топают попутчики и ангелы. Веничка в этом спектакле вылезает из бутылки и поднимается по веревке прямиком в свой светлый рай — вечно цветущие жасмином Петушки. А зрители становятся свидетелем этого пути. К финалу инфернальность происходящего достигает апогея: герои перемещаются под потолок, буквально зависая на кабинете-ширме, появляется сфинкс (Константин Итунин) и другие попутчики со своими бредовыми загадками, озвученными музыкой из «Снежного шоу» и поддержанные гипнотическими световыми кругами.

Параллельно с этим поднимается и градус серьезности происходящего, звучит абсолютно человечный, без всякого сюра, монолог Константина Итунина о мертвом человеке, найденном на железнодорожных рельсах. Попутчики-фантомы посыпают Веничку семечками, как землей. Вот и кончилось путешествие. На этот раз ни Петушков, ни Курского вокзала.

Спектакль про утерянные иллюзии, про обманутые надежды, про детскую легкость и окрыленность, которых никогда уже не вернуть, про жизнь, которая про… (хочется выразиться по-русски хлестко) каждый день, про обреченность и какую-то тотальную безнадежность. История, сыгранная в сюрреалистичном постмодернистском мире, про хождение почти блаженного Венички, над которым смеются, по мукам — по традиции русского юродства, Христа ради — чтоб причаститься к Богу и попасть-таки в Царствие Небесное, где будет все хорошо, где встретят ангелы и где примут даже без подарков.

В именном указателе:

• 

Комментарии (1)

  1. Галина Брандт

    Долго не шла на спектакль, бессознательно, думаю, опасаясь двух вещей. Первое – сама поэма. Есть в этом сакральном для истории нашей культуры произведении, в самом его строе нечто такое, что позволяет легко обратить его в такой расхоже-колядовский шлягер с матом и хороводами, где несчастно-пьяные персонажи (с мечтой-”бабайкой” конечно же – «Петушки»! – в душе), будут отчаянно-смешны и пронзительно-трогательны. А это бы не надо.
    Второе касалось того удивительного факта, что при живом Ягодине (трудно найти более точное психофизическое, возрастное, а главное личностно-смысловое совпадение замечательного артиста и протагониста поэмы) Венечку здесь воплощает совсем молодой не имевший еще в театре крупных ролей Алексей Романов, маленький худенький мальчик с чудесным, чистым личиком, которому, кажется, если здесь и место, то лишь как ангелу-херувимчику, одному из них.
    В начале все подтвердилось на сто. Длинный хороводный пролог с разудалыми девчонками, шлягерами, призванными, как всегда здесь, якобы завести зрителя, замесить тесто действия. Выход в подчеркнутом лучом прожектора юного хрупкого растерянного героя, да еще и с алым шарфиком в виде пионерского галстука… Словом, взгруснулось.
    Однако, к середине примерно действия за горло тебя таки взяли. А Венечка так и раньше. Достаточно быстро в этом херувимчике-пионере со скошенными глазками и пьяненькой, как бы нездешней полуулыбкой вдруг стал узнаваться Венечка. Отвратительный и прекрасный, со своей сдвинутой и в то же время последовательной логикой мысли и жизни, и главное точно передано его это двойное посю-/поту- стороннее существование в стране победившего кремля.
    Акцентом спектакля стала сцена общения Венечки с попутчиками в вытрясающей всю душу электричке. Мощный, невероятный и во тоже время как на одном дыхании случившийся текст Ерофеева (сценический вариант Светланы Баженовой) здесь обрел замечательно-абсурдную театральную форму. Илья Белов, Константин Итунин, Ирина Плесняева работают в жанре абсолютно филигранно. Все время “на грани” гротескового безумия, в котором пребывают граждане«моей Родины», и выверенного чувства меры и стиля. Четвертый член этой компании, замечательная Алиса Кравцова, мощью своего темперамента победила, видимо, здесь режиссера, что на пользу спектаклю, думаю, не пошло.
    Но так или иначе, а после этих(с каким-то остервенелым лузганьем семечек и трансцендентальным опрокидыванием стаканов) электро-штудий алкогольных предпочтений Гете, любовных – Тургенева , патриотических – Горького, я уже была “во власти”. И хоровод с отчаянно выбрасывающимися из вагона на полном ходу ангелами, и баян с балалайкой, и набившие оскомину «Крылатые качели»(тема крыльев во всех шлягерах тут центральная), и обнаженные женские ангельские груди разных размеров и конфигураций – все оказалось в тему.
    Конечно, поэма Ерофеева это космос с четко причем означенными координатами: кремль- вокзал, Курский –Петушки, клико-зубровка, Гете- Горький, Бог-дьяволица и т.д. (хоть и без вертикально-горизонтальных указателей). Ренат Ташимов нашел в этом космосе свое место. И высветил его ярко, зло и весело.

Оставить комментарий

Оставить комментарий
  • (обязательно)
  • (обязательно) (не будет опубликован)

Чтобы оставить комментарий, введите, пожалуйста,
код, указанный на картинке. Используйте только
латинские буквы и цифры, регистр не важен.

*

 

 

Предыдущие записи блога