Академический драматический театр им. Ленсовета пополнил репертуар еще одной шекспировской постановкой. Спектакль «Король Лир» — детище режиссера и композитора Федора Пшеничного, основанное на совсем свежем переводе Андрея Чернова.

Возрожденческий сюжет о короле, решившем отойти от дел и разделить королевство меж своими дочерьми, известен подавляющему большинству потенциальных зрителей. «Повинен» в этом отчасти кинематограф: фильм «Король Лир» Григория Козинцева владеет умами уже нескольких поколений. А петербургским театралам еще хорошо известны постановки Льва Додина в МДТ и Льва Эренбурга в НДТ, которые по смыслам и тексту не похожи — как на фильм Козинцева, так и друг на друга. «Все дело не только в режиссуре, но и в переводе!», — многозначительно скажет опытный зритель. Действительно, для МДТ текст переводила в 2005 году Дина Додина, НДТ взял популярный перевод Бориса Пастернака конца 40-х годов ХХ столетия, а вот для постановки Пшеничного перевод совсем недавно осуществил Андрей Чернов. Но и эти факты не являются решающими для объяснения значительных отличий литературных текстов, становящихся основами постановок и экранизаций «Лира». Секрет кроется в том, что переводчики часто работают над… разными текстами. Просто Шекспир, переработав сюжет о короле, бездумно сложившем с себя власть и превратившем государственные земли в угодья своих детей, умудрился написать не одну пьесу о Лире, а два вполне самостоятельных текста: хронику, представляющую собой цепь из 24-х эпизодов (литературоведы называют ее «кварто»), и трагедию, разбитую — уже для удобства театра — на пять актов, состоящих из определенных сцен («фолио»).

После смерти драматурга многие взялись без стеснения переделывать его творения, порой сводя под одним названием ядерную смесь из обоих текстов, а то и безжалостно выкидывая из них целые фрагменты. Так появились многочисленные «своды» «Лира», что становятся материалом для перевода. Это и объясняет разницу текстов, на основе которых наши современники ставят спектакли.

По словам режиссера Пшеничного, Чернов утверждает, что его вариант перевода сделан со свода, основанного на фолио. То есть, как минимум, по сравнению с фолио текст может быть купирован или чем-то дополнен…

Спектакль дает понять, что пьеса урезана и волей режиссера, ибо два с лишним десятка действующих лиц здесь сокращены вполовину. До самого Лира, трех его дочерей, герцога Олбани, герцога Корнуола, графа Глостера и двух его сыновей — бастарда Эдмунда и законного Эдгара. Строгое вычленение героев, словно прожектор, выхватывает из сюжета только человеческие, семейные отношения, оставляя в тени всю политическую подоплеку. История Лира, который ошибся в оценке своей младшей дочери, четко дублируется историей Глостера, сделавшего ставку не на того сына. Словно роковая родительская ошибка намеренно подчеркивается, констатируя массовость, реальность подобных человеческих «просчетов».

Очень простой текстовой минимум поддерживается визуальным минимализмом. Они вечны — родительские ошибки, о чем говорят и вполне современные, лишенные историзма костюмы. Художник Николай Слободяник оставляет почти пустым, лишенным признаков времени, и пространство ленсоветовской сцены. Всех декораций — лишь каре из кресел на сцене (это старые кресла, не так давно замененные в зале театра на новые), да невероятные черно-белые космические видеоглубины, созданные видеохудожником Степаном Помещиковым на заднике и усиливающие осознание масштаба катастрофы, о которой вопиет спектакль. Словно нам впрямую говорят, что число ее свидетелей, зрителей, участников, непомерно, как по одну, так и по другую сторону рампы: нелюбовь — то, что погубит этот мир.

Действие начинается с… похорон королевы, жены Лира, что сразу настраивает на отличную от многовековых стандартов волну восприятия короля, учинившего преступный раздел земель после нелепого допроса дочерей. Лир-Сергей Мигицко «не в себе» от горя, и кто переживал потери, знает, как они «сносят крышу». Нелепостью своего поведения (например, он жестоко сбрасывает с трона королевы возложенные в память о ней цветы) и слов он глушит внезапно возникшую внутри пустоту. А вот старшие дочери — Гонерилья-Римма Саркисян и Регана-Лидия Шевченко — сразу показывают истинных себя. Они не способны глубоко привязываться и любить: потеря матери для них незначима, и условности поминания им лишь в тягость. Саркисян собирает свою героиню из неприкрытого цинизма, раздражения и злобы. Позже к этим краскам прибавятся власто- и сластолюбие, жестокость и взрывной характер. Несмотря на такой набор скверных качеств сестры, Регана-Шевченко, носящая перед отцом маску милашки-любящей дочки, во сто крат отвратительнее. Ее притворная милота и сюсюканье — лишь привычный повод угодить отцу-королю, любовно зовущему ее Реганчиком, но свою привычку она постепенно искореняет, когда Лир становится бездомен.

Подробны в проявлениях характеров и властолюбивый Корнуол-Олег Сенченко, муж Реганы, и сохраняющий еще чувства, поначалу совестливый Олбани-Максим Ханжов, супруг, слишком мягкий для решительной Гонерильи.

Забавным кажется в начале спектакля услужливый, но нечуткий Глостер-Евгений Филатов, который вслед за своим королем повторит роковую ошибку, не поверив порядочному и преданному Эдгару-Ивану Чепуре, не блещущему примерным поведением. Кровный соперник Эдгара, Эдмунд собран артистом Иваном Шевченко из жажды власти и богатства в сочетании с подлостью и трусостью, масштабности целей и мелочности души, сиюминутно отражающихся на лице негодяя и предателя.

Определяющим становится дуэт Лира и Корделии — дуэт Сергея и Анны Мигицко, отца и дочери. «Астральная связь», существующая меж ними, рождает на сцене чудо высокого партнерства, подкрепленного схожими реакциями и проявлениями чувств. Поток энергии, излучаемый обоими Мигицко, сшибает с ног, пробивает любую броню, заставляет зрителей смеяться и плакать, делает трагедию современной хроникой. Да, Пшеничный не первым в истории постановки пьесы Шекспира объединяет роли Корделии и Шута, но именно в этом спектакле прием оправдан логикой смыслов: только воистину любящая дочь не покинет отца в счастливом богатстве, в несчастной бедности, в гонениях, и… на сцене.

В силу мощного актерского ансамбля и его сильнейшей игры спектакль не позволяет ни на минуту отвести глаза от сцены. Он «переворачивает», заставляет вспомнить собственные ошибки, допущенные в отношении других и себя самого. Но его минимализм (присущий и сохранившимся в репертуаре Ленсовета спектаклям Юрия Бутусова), заложенные в него смыслы, увы, принимаются не всеми зрителями. Так, сидевшая слева от меня дама серебряного возраста все первое действие не скрывала раздражения по поводу «отсутствия костюмов и декораций». Так и не удосужившись задуматься над посланием создателей спектакля и его миссией, в зал после антракта она не вернулась. Признать ошибки, говорите?.. Видимо, спор о том, развлечение театр или почва для душевного роста, будет бесконечен.