Роман Кочержевский — режиссер, чьи работы отличаются нестандартным взглядом на классические и современные сюжеты, пристальным вниманием к внутренним смыслам и интересным визуальным решениям. «Костюмер» стал шестым его спектаклем в репертуаре Театра имени Ленсовета.

Взявшись за пьесу Рональда Харвуда о старом актере и его костюмере, которые в военном Лондоне 1942 года готовятся к «Королю Лиру», режиссер подошел к ней «со своего угла», откуда обычно рассматривает классическую драматургию. Он сфокусировался на скрытых смыслах и выразительных паузах, на невысказанных желаниях и глубокой внутренней жизни персонажей.

Действие происходит в закулисье, где-то в заваленной вещами артистической гримерной, которая волей режиссера и плавным течением действия превращается то в «берег озера», где герои удят рыбу, то в условное пространство их воспоминаний о какой-то иной, довоенной жизни, то в «бездну» их вселенской усталости и душевных изломов.

Первым зрителю является Норман (Александр Новиков). Он возникает прямо из импровизированной гардеробной, буквально шагает на сцену, раздвинув на длинной вешалке ряд пальто (сценография — Дарья Здитовецкая). И этот вход-выход станет основным для персонажей всю первую половину спектакля. Тем же путем скоро приходит уставшая немолодая женщина — жена сэра Джона, Миледи (Ольга Муравицкая). Актрисе в спектакле достались все женские роли — она предстает то в образе Миледи, то юной девочки-реквизитора, то старой девы — помощника режиссера, то в роли Корделии в постановке «Король Лир». И эта условность — дань общему посылу спектакля, здесь все немого понарошку, все подчеркнуто театрально. Неспроста, выйдя из глубины гардероба на сцену, обрамленную со всех сторон тяжелыми портьерами-кулисами, Новиков прежде всего облачается в костюм Нормана и рисует себе усы.

Завязка истории проста. Сэр Джон, маститый актер, должен вечером выступить в роли короля Лира, но время идет, а его все нет.

Из рассказа Нормана мы узнаем, что сумасшедший старик уже «выступил» на городской площади — сорвал с себя пальто, топтал его в грязи, кричал, бегал почти голым, пока его не изловили и не упекли в больницу. И это за несколько часов до начала представления. Все билеты проданы, но спектакль под угрозой срыва — сэр Джон не в состоянии играть.

Вообще тема театра, как арены фатума, становится главной в спектакле Кочержевского. Безусловно, есть эта тема и в пьесе Харвуда — все ее персонажи словно пленники прекрасного иллюзорного мира, который может возвышать и вдохновлять, но одновременно грозит разрушением и гибелью. Вслед за драматургом режиссер исследует скрытую сторону актерского ремесла — не быт и жизнь закулисья, а внутренний мир людей Театра, их сомнения и страхи, их преданность делу, которое становится смыслом всей жизни.

Оба героя — старый актер и его костюмер — приноровились, каждый по-своему, существовать в этом тревожном, манящем и всегда обманывающем мире. Солирующая роль здесь, безусловно, принадлежит Норману. В исполнении Александра Новикова — это спокойный и неунывающий человек, который с хитрецой, с шутками-прибаутками и с неисчерпаемыми байками о том, как «был у меня один друг…», готов решить любую проблему. За шестнадцать лет работы с капризным премьером он выработал стоический характер и философский взгляд на жизнь, а потому ничто не может поколебать его уверенность — сэр Джон будет сегодня играть.

Сэр Джон Олега Федорова — словно воплощение хрестоматийного образа великих трагиков — тех, кто точно не «заговорит тенором», — высокий, с седой шевелюрой, трагическим изломом бровей и надломленной душой. Где-то он обмолвился, что его отец строил лодки, и ему надлежало строить лодки, но — поди ж ты! — ушел в актеры. И что это была за жизнь! Гастроли, овации, поклонницы, etc.

Он предстает перед нами сбежавшим из больницы больным человеком с лихорадочно горящими глазами. Олег Федоров играет душевно нездорового, физически измотанного актера, который за долгую жизнь только роль короля Лира исполнил 226 раз, а в его профессиональном багаже числятся и другие великие трагедии: «Отелло», «Ричард III», «Макбет»… И вот он уже сам трагический герой. Он говорит «у меня внутри камни» — так тяжела ему жизнь, так отягощена душа — войной, бесприютностью. Так истощено тело, что лежать бы ему на больничной койке, а не стремиться в театр, который в этом спектакле и жизнь, и голгофа героев.

Показ надо отменять, а билеты вернуть — очевидно, сэр Джон не в состоянии играть. «Ничего подобного, — возражает костюмер Норман, — „Лир“ прошел 226 раз и не было случая, чтобы сэр Джон не вышел на сцену». И начинается почти священнодействие, где главные действующие лица — нервный «загнавшийся» актер с признаками легкого психического расстройства не может найти себе места, а его верный костюмер Норман, как нянька, медленно, но верно приводит его в чувство, настраивает на рабочий лад — делает все возможное, чтобы сэр Джон пришел в себя и спектакль состоялся.

При этом ни на минуту не покидает общее ощущение тревожности. За стенами лондонского театра Вторая мировая война. В действие врываются звуки сирены, отзвуки бомбежек, мир рушится буквально — при воздушном налете часть кирпичной стены с грохотом обваливается. Кажется так же рушится внутренний мир героев — хрупкий, призрачный мир театра, который дает иллюзию счастья, но обманывает, забирает все силы и саму жизнь. Театр — четвертый герой этого спектакля наравне с многоликой Миледи и двумя главными персонажами. Герой могучий, манящий и жестокий. Он завораживает и пленяет, не допускает мысли, что можно все бросить и уйти. Напротив, он велит идти на сцену из последних сил, в любом состоянии души и тела — выйти и играть. Сэр Джон меряет шагами пространство, то лихорадочно готовясь к роли, то впадая в беспокойство и отвлеченные воспоминания, так что сам уже не знает, кто он, зачем здесь и спрашивает раз за разом, как звучит первая реплика Лира. И каждый раз Норман монотонно отвечает: «Сходи за королем Французским, Глостер, и герцогом Бургундским».

Есть что-то магическое в их кружении по сцене, в «отступлении» в иные реальности, существующие только в их воображении и так изящно и поэтично развернутые перед зрителями. Есть что-то щемящее и тревожное в предчувствии финала. И финал будет трагичен. Они оба, и Норман, и сэр Джон, разыграют свои партии до конца, причем не только в «закулисной» жизни, но и на сцене лондонского театра, где все-таки дадут Шекспира, и на которую сэр Джон в последний раз выйдет в роли Лира, а Норман в роли Шута.

Сыграв Лира 227 раз сэр Джон умирает. Он лежит спиной к зрителям, истощив последние силы, — одинокий, обманутый мимолетной славой, погибший артист. Норман читает его «творческое завещание» и — страшное прозрение! — среди слов благодарности осветителям, плотникам, бутафорам, рабочим сцены … не находит своего имени! Что ж, неблагодарный старик остался до конца верен своей главной роли и бездумно обошел того, кто был ему ближе всех. Но есть в этом и намек на общую человеческую бесприютность, тщетность всех надежд и обольщений.

Недаром в финальном монологе Нормана внезапно прозвучат чеховские мотивы о том, что «пропала жизнь». Со смертью «паскудного старика» словно оборвалась и жизнь самого Нормана. Ибо это вечная пара — герой и его оруженосец — пропал один, пропадет и другой. Новиков играет акварельно, точно на струнах отчаявшейся души, и в то же время сдержанно, почти кинематографично. Его Норман мог прожить совсем другую жизнь, стать тем, кем не стал, совершить то, что не сделал, поехать туда, где не был. Так и слышится в его горькой исповеди «если бы я жил нормально, то из меня мог бы выйти Шопенгауэр, Достоевский…».

Режиссер дает этой замечательной актерской пьесе мощный актерский финал. И оставляет зрителям чувство сопричастности с великим и ужасным таинством, с трудным счастьем и проклятием тех, кто посвятил свою жизнь Театру.