«Космос» (по рассказам В. Шукшина). Лысьвенский театр драмы им. А. А. Савина.
Режиссер Андрей Шляпин, художник Ольга Вологина

А. Вампилов. «Прошлым летом в Чулимске». Коми-Пермяцкий национальный драматический театр.
Режиссер Андрей Шляпин, художник Любовь Мелехина

В прошлом сезоне в Пермском крае вышли сразу две премьеры Андрея Шляпина — «Космос» по рассказам Шукшина в Лысьве и «Прошлым летом в Чулимске» Вампилова в Кудымкаре. Их совместный разбор исходит не из географической логики, а из логики эстетически-композиционной: первый и второй акты лысьвенского «Космоса» можно считать двумя отдельными спектаклями, составляющими вместе с пермской постановкой Шляпина трилогию.

Сцена из спектакля «Космос». Фото И. Мелехова

Таких разных и несопоставимых на первый взгляд Вампилова и Шукшина режиссер объединяет одной темой — лишних людей. В них он находит хтонический романтизм, космическую пустоту, ироническую нежность по отношению к самим себе. Шляпин создает отдельный, специальный мир чудиков и чудаков, живущих и страдающих, неспособных найти свое место в настоящем.

Расслабленная хаотичная легкость первой части «Космоса» сменяется застроенной жесткостью второй части спектакля — на место блаженных дурачков приходят суровые страдальцы. Продолжает эту линию Шляпин в кудымкарском спектакле с мертвенной симметрией и холодной застройкой, психологическим напряжением и смертельной хтонью.

Действие первой части «Космоса» происходит в деревне — это, стало быть, счастье. Во второй части герои переселяются в город — перипетия (с возвращением в деревню под конец). Место действия «Прошлым летом», как известно, Чулимск — райцентр. И это, выходит, несчастье.

Важная составляющая обоих спектаклей — визуальный язык. В «Космосе» Ольга Вологина конструирует аскетичное, практически пустое пространство, над которым зажжен обруч — то ли нимб, то ли затерявшееся над Сростками кольцо Сатурна. Главный предмет тут — обычные деревянные доски. Их участники действа будут бесконечно держать в руках, словно обнимая, выстраивать из них лавки, заборы, горки… Художник по свету Светлана Насонова создает деревенский простор: мифически-синий, загадочно-фиолетовый, блаженно-золотистый. Актеры существуют в атмосфере космического бытия — в равной степени житейского и внеземного. Лишь изредка по заднику метафорой будут проплывать две косматые лошади — как обязательная часть деревенской жизни, как славянский символ движения солнца (то есть — жизненного цикла, бесконечности).

М. Тихомиров, И. Никитина в спектакле «Космос». Фото И. Мелехова

Даже вторая часть «Космоса», действие которой разворачивается в районном городе, куда отправляется Витька Борзенков на базар, не лишена пространственной легкости и расслабленности. Тут — длинный деревянный стол с лавками по обе стороны, почти все действие будет проходить за ним. Тревожно-синее освещение с резкими наплывами красного — катастрофа семьи Борзенковых становится ключевой в этой части спектакля, делит его на блаженное деревенское «до» и категорическое чулимское «после». Однако действие лысьвенского спектакля заканчивается деревней, закольцовывая композицию. Режиссер берет рассказ «Солнце, старик и девушка» и возвращает второй части спектакля пафос счастья деревенской жизни, что в контексте «Материнского сердца» выглядит не слишком уместно — доведенное до предела переживание краха жизни, слома судьбы значительно сильнее искусственной веры в лучший исход.

«Космос» — полифонический спектакль. Текст нескольких рассказов Шукшина, в основном тех, где фигурируют пары — он и она («Думы», «Семейное счастье»), режиссер распределяет между актерами. В программке не указаны роли, потому что ролей как таковых нет — это плавное и органичное перетекание одного рассказа в другой, прорисовка мифологической картины деревни, дома, себя. Любовные (но любовь тут — сдержанная, буколическая) сцены постепенно переходят в сцены философские по рассказам «Залетный» и «Горе» — о столкновении со смертью ближнего.

Сцена из спектакля «Космос». Фото И. Мелехова

Начинается все с пролога: актеры, выстроившись под светящимся обручем, обнимая доски, смотрят наверх и читают по фразам рассказ «Космос, нервная система и шмат сала». Сочетание в рассказе прогресса и консерватизма, иронии и искренности, молодости и старости, непринужденности и серьезности задает тон спектаклю (или его первой части — как станет понятно впоследствии). Обращение чудаков куда-то вверх, то ли к Богу, то ли к Космосу, в пустоте исповедального пространства заранее обнажает простоту их маленьких душ.

Всех живущих в этой метадеревне связывают одиночество непонимания и неожиданная рефлексия там, где ее может не быть. Так, Михаил Тихомиров играет мужика Матвея Рязанцева, потерявшего на войне руку, который по ночам мучится «думами» о жизни, любви, судьбе. Или герой Игоря Безматерных кузнец Филипп Наседкин вдруг начинает пить, будучи не в силах справиться с тревожащими его вопросами о смыслах. И вытаскивает его из этой экзистенциальной ямы лишь умирающий странник Саня, которого Эдуард Фролов играет слегка блаженным и всё про смыслы понимающим. Вообще, «страдают» в первой части «Космоса» преимущественно мужчины — Шляпин выводит дихотомию «мужское/женское» на первый план, проявляется она как смыслово («мыслящие» мужчины и не понимающие их жены), так и мизансценически (спектакль буквально строится на противопоставлении двух миров: вот тут «хлопают» водку мужики, а на противоположной стороне негодуют их бабы).

Сцены из спектакля «Космос». Фото И. Мелехова

Иначе решен второй акт, где в центре внимания героиня Натальи Мироновой — мать Витьки Борзенкова (Антон Нистратов), что отправился на заработки в райцентр и случайно в пьяном угаре избил милиционера. Длинный деревянный стол разделяет мать и сына — они рассажены по противоположным его краям. Между ними — все участники действия рассказа, включая следователя (Михаил Тихомиров), который будет воплощать зло, бесконечно переодеваясь из участкового в начальника милиции, из начальника в прокурора, олицетворяя собой жестокую и бессердечную госмашину. Миронова играет то самое «материнское сердце» — парадоксально сильное при всей его слабости, беззащитности и наивности. «Добрые люди помогут» — рефрен второй части спектакля, когда отсутствие добрых людей как категории и осознается, и проговаривается, но надежда на помощь не умирает.

Сцена из спектакля «Космос». Фото И. Мелехова

Кудымкарский спектакль «Прошлым летом в Чулимске» берет ноту лысьвенского «Материнского сердца», продолжая трагически-мажорную мелодию начала конца. Художник Любовь Мелехина подхватывает «досочную» эстетику и конструирует два выкрашенных в блекло-синий плотных забора — один расположен на сцене, другой нависает над происходящим, создавая тяжелое ощущение узкой киноленты, эффект скрытой съемки сложной человеческой жизни. Это многофункциональная декорация, которую актеры трансформируют в зависимости от места и характера действия. Художник по свету Валерий Щербинин с помощью контрастных лучей создает эффект пленочного черно-белого детективного кино — в лучших традициях американского нуара пятидесятых. Лица актеров хочется рассматривать крупным планом, часто они задумчиво замирают словно для фотокарточки, и их тени возвышаются над ними, иногда свет рассеивается в дощатых промежутках и дает впечатление вязкой духоты. Загадочность и вместе с тем понятность происходящего нагнетают напряжение, усиливая тревогу.

Сцена из спектакля «Прошлым летом в Чулимске». Фото из архива театра

«Прошлым летом в Чулимске» — спектакль про глобальную усталость. Про невозможность выбраться из духоты реальности. Типы и типажи «Чулимска» будто вышли из «Космоса», став более жестокими и индивидуализированными. Так, нелегкую женскую долю с любимым, но не любящим ее пьяницей-мужем (Анатолий Радостев) играет Галина Кудымова в роли Анны Хороших; залетного странника Илью Еремеева — Эдуард Щербинин; соблазнительницу-интриганку Зинаиду Кашкину — Валерия Симакова, а простофилю Иннокентия Мечеткина — Андрей Минин.

Иначе, сложнее сделаны главные персонажи пьесы. Владимир Шаманов, явленный Александром Федосеевым, будто пришел из володинской метареальности. Федосеев смягчает вампиловские категорически-суровые страдания до требующих сочувствия володинских горестей. Его трагическое мироощущение сконцентрировано во фразе «Я хочу на пенсию». Взрослый симпатичный мужчина средних лет, которого Чулимск душит, лишает всякого будущего.

А. Попов (Помигалов), А. Минин (Мечеткин). «Прошлым летом в Чулимске». Фото из архива театра

Валентина Валерии Новодворской — чистый и невинный ребенок. Высокая худощавая актриса надела бесформенный свитер, мужские брюки, большие черные ботинки, демонстрируя внешнюю агендерность, убрала копну кудрявых волос в аккуратные косички, подчеркивая острые черты лица и четкие скулы. Закономерно после отказа от нарочитой бесполости, надевая, может быть, впервые в жизни девчачье легкое платье и расплетая косы, она сталкивается с сексуализированным насилием.

Павел, сыгранный Валерием Дегтянниковым, знает только язык жестокости — крики и побои единственное проявление материнской любви (Анна Хороших вынуждена выбирать между сыном и мужем и отчего-то каждый раз выбирает второго). Поэтому его искренняя влюбленность в Валю не может не проявляться через насилие — только так, на сопротивлении, он демонстрирует чувства.

Именно эти трое остаются в конце спектакля за забором, пока остальные действующие лица хором наперебой кричат в зал все свои желания и страхи — впрямую, от чистого сердца (мизансцена эта вторит последней сцене «Космоса», переворачивая смыслы наизнанку — тут не счастье деревенского быта, тут обреченность городской жизни).

А. Федосеев (Шаманов). «Прошлым летом в Чулимске». Фото из архива театра

Вместо ограды палисадника здесь — деревянный забор, доски которого участники действия норовят вырвать с корнем, чтобы попасть на сцену. Их, как и положено, будет приколачивать обратно Валентина — и в этом видится сложная метафора. Вместо того чтобы сломать эти оковы окончательно, избавиться от всевозможных преград, Валя раз за разом эти «скрепы» восстанавливает. Невозможно отделаться от мысли, что за забором — свобода, которую она настойчиво заколачивает. Андрей Шляпин в этом спектакле говорит о невозможности выбраться из хтонического русского мира, где на ошибках не учатся и счастья не желают.

Режиссер показывает изменение мира через потерю внутреннего стержня, патриархальных истоков. Чем человек дальше от земли — тем он несчастнее. Дерево надо держать в руках.

Сентябрь 2025 г.