Г. Э. Лессинг. «Натан Мудрый». Театр «Шалом».
Режиссер Петр Шерешевский, художник Фемистокл Атмадзас
Именно с такой формулировкой — «за пропаганду разнообразия» — в 1933 году в Германии была запрещена постановка «Натана Мудрого» по пьесе Лессинга, который, в свою очередь, написал ее в 1779 году, невзирая на запрет писать на религиозно-полемические темы после жаркой полемики с главным пастором Гамбурга. Но образ друга Лессинга, еврейского мыслителя Мозеса Мендельсона, и «простая» мысль о том, что ни одна мировая религия не может претендовать на господство, не отпускали его. «Натан Мудрый» стал и первой пьесой послевоенной Германии — очень хочется найти в этом факте историческую параллель, но она пока не особо проступает.
Д. Уросов (Натан). Фото Н. Борисовой
Петр Шерешевский признается, что его привлекла проекция времен: пьеса написана в восемнадцатом веке про события двенадцатого века и поставлена в двадцать первом. Программка спектакля напоминает о религиозных конфликтах новейшего времени: Индия и Пакистан, христиане и мусульмане Ливана, христиане и мусульмане Нигерии, Югославия, Север и Юг Судана, шииты и сунниты Йемена, буддистское большинство и мусульманское меньшинство Мьянмы, буддистское большинство и тамильские индуисты Шри-Ланки (вы много знаете о тамильских индуистах?), далее везде. Еврейский театр, где билетеры и гардеробщики задорно приветствуют зрителей «шалом!», постоянно подчеркивает как свою причастность к национальной культуре, так и свою разомкнутость в остальной мир. Поэтому велеречивая пьеса Лессинга о еврейском мудреце, его мусульманском друге-дервише и христианской дочери идет в переплавку, чтобы «из вещества того же» попробовать заново сложить историю о том, что все люди братья. Шерешевский не ищет новых форм и новых соавторов. Его цель — быть проводником (а может, и сталкером) между временами, извлечь конфликт из другой эпохи, поместить его в раствор современности и описать этот опыт. Пересочинить историю. Его драматург — по-прежнему Семен Саксеев (не всегда это, кстати, сам Шерешевский, бывает, его соавторами становятся и актеры), композитор — Ванечка и «Оркестр приватного танца» (на этот раз он написал зонги на тексты современного израильского антрополога Юваля Ноя Харари, на которого Шерешевский «подсел», работая над «Натаном»), соглядатай — камера, а время — всегда сегодняшнее, с ним режиссеру надо разбираться с близкой дистанции, оставив историкам далекую. А в любое время интереснее всего то, что происходит с душами людей.
Сцена из спектакля. Фото Н. Борисовой
«Иерусалим», оказавшийся под властью Саладина, в спектакле Шерешевского — унылое помещение, выложенное плиткой, где перемешались жизнь и бизнес (сценограф Фемистокл Атмадзас). Бизнес богатого еврея Натана (Дмитрий Уросов) — выгодный и полезный: переработка автомобильных покрышек избавляет природу от захламления и поставляет промышленности вторсырье (на экране — справка о том, на что можно пустить переработанную резиновую крошку). Он не берется создавать что-то с нуля в этом безумном мире, переработка вторсырья — то дело, которое позволяет держаться на плаву и даже богатеть, но уж точно не будет делом жизни. Цель жизни Натана совсем в другом. За спектакль пару покрышек эффектно отправляют в шредер, остальные служат стульями, подставками и даже в одной из сцен орудием пытки. Есть и душ — ополоснуться рабочим (он тоже становится в одной из сцен орудием если не пытки, то унижения и памяти), и плитка для приготовления еды, и диванчик, и странная в таком месте роскошь — пианино (какой еврейский родитель не отдаст своего ребенка учиться музыке). Стилизованные под Восток костюмы от Ольги Атмадзас тоже создают эффект постоянства времен: легко представить себе эти одежды и на восточном древнем базаре, и в галерее авторской одежды.
Натан совсем не дорожит своим домом и совершенно не стремится его улучшить. Когда служанка Дайя (Янина Хачатурова) говорит ему, что в его отсутствие дом чуть не сгорел, Натан отмахивается — построили бы другой, получше этого. Но когда она добавляет, что в огне чуть было не сгорела Рэха (Элизабет Дамскер) — единственная дочь Натана, тот не может справиться с собой. Сослагательное наклонение, когда речь идет о такой беде, он не считывает, его сознание фиксирует лишь два маяка беды — слова «Рэха» и «сгорела». Он, потерявший от рук крестоносцев семерых цветущих сыновей, задержавшийся в жизни и сохранивший сознание только благодаря подкидышу — христианской девочке, получивший за жизнь тысячи пинков с приговоркой «жид», как будто не способен поверить, что беда миновала. «Только с горем я чувствую солидарность…»
Э. Дамскер (Рэха), Д. Уросов (Натан). Фото Н. Борисовой
От Дмитрия Уросова в этой роли невозможно оторвать глаз (благодаря камере мы видим крупные планы, а свет Дмитрия Зименко (Митрича) доводит их до выразительности полотен старых мастеров). Его Натан почти всегда скуп на эмоции, жесты, проявления, но в его взгляде столько настороженности, столько пережитого ужаса, усталости загнанного зверя и одновременно столько антропологического любопытства, азарта игрока, одержимого идеей интеллектуально переиграть своих противников, победить их хитростью, умом, расчетом и, может быть, даже любовью. Живя в родном городе, поделенном чужаками, он чувствует, что постоянно скользит по канату, «вправо-влево наклон — и его не спасти», но у Натана есть слишком много того, что его держит, — кураж, мужество, достоинство, природный ум и жизнелюбие, а главное, отеческая любовь, которая не погибла со смертью родных детей. Натан Мудрый — очень редкий сегодня на сцене персонаж: абсолютно положительный герой, который при этом ежеминутно интересен — слишком диссонируют с его сутью предлагаемые обстоятельства. Или это они выковали его характер?
Сцена из спектакля. Фото Н. Борисовой
Рэха — девица умная, своенравная, пытливая, гордая, но способная на мгновенное безоговорочное сочувствие и соучастие — достойная дочь своего отца. Ей важно думать, что из огня ее спас не кто иной, как ангел Божий, принявший вид человека, молодого храмовника (его играет Антон Шварц). Натана такая пылкая религиозность — читай, вера в чудеса — смущает: он знает цену разочарования в божественном провидении и не желает, чтобы дочь чересчур очаровывалась. Слишком больно будет… обязательно будет слишком больно. Натан внушает дочери: человек, который кинулся за тебя в огонь, человек из плоти и крови, из грехов и спонтанной доброты — это уже чудо. Рэха не унимается, спорит, умничает, вертит и крутит стареющим отцом, думает, что положила его на обе лопатки. Но он хорошо знает свою девочку: «А если он заболел? Лежит в одиночестве?» — и вся «философия» с «религией» вмиг выветривается из ее головы. Рэхе легко представить себе человека в беде, и вот уже она трясет отца — надо помогать, позвони, у тебя же есть связи, знакомый зав. отделением… Так легко перемешиваются времена, взболтанные режиссерским «шейкером». Так каждый эпизод тянет разбирать подробно. Почему-то подумалось — в мировой драматургии у этой Рэхи есть сестра: Томасина из «Аркадии» Тома Стоппарда. Дело не столько в параллели с пожаром (Томасина погибла в огне, Рэха спаслась), сколько в образе дотошной и въедливой, желающей «во всем дойти до самой сути» молодой девушки, которой тесно внутри своего времени. Особенно когда она поет зонг «Современная наука», точно бросает вызов всем догмам на свете: любое открытие никогда больше не будет окончательным, оно — лишь еще один шаг в бесконечность и вскоре будет либо опровергнуто, либо дополнено.
Э. Дамскер (Рэха), Д. Уросов (Натан). Фото И. Червякова
Поэтому Рэха довольно быстро теряет интерес к своему спасителю — молодому храмовнику. Антон Шварц очень точно играет современного зумера, у которого все реакции спонтанны и лишены рефлексии. Увидел пожар — полез спасать. Не увидел любви с первого взгляда — обиделся. Обиделся — схватился за первую же возможность отомстить. Предавая — почувствовал, что перегнул палку. Предал — помчался каяться и сам себя сразу же и простил — только за то, что решил извиниться. Не научившись думать на два шага вперед, этот парень привык погибать — и режиссер вставил в его роль описание казни из «Дневника» Достоевского — или видеть смерть. Такой опыт наносит личности поистине радиоактивный вред.
А. Терентьева (работник цеха по переработке покрышек), Д. Уросов (Натан). Фото Н. Борисовой
Лучший друг, мусульманин, дервиш, неформал, битломан, шахматный стратег и хипстер, является вдруг в дом Натана в новом обличье. Антон Ксенев играет его реактивным, подвижным живчиком, авантюристом и артистической натурой. Такому легко пойти по кривой дорожке или стать героем — лишь бы сохранить личную свободу. Поверив в сладкие речи нового властителя Иерусалима — мусульманского завоевателя султана Саладина, — он пошел во власть, стал казначеем султана, сборщиком дани. Натан дважды подчеркивает: кем бы ты ни стал, для меня ты прежде всего человек, но — для человека всегда открыт мой сундук и дом, для казначея (читай — вышибалы, коллектора государственного масштаба) — нет. Взвинченный до кровной обиды дервиш уходит к султану, а тот встречает его допросом, предварительно ослабив бдительность игрой в шахматы. Промах с вербовкой еврейского богача может дорого обойтись дервишу, чьи откровения с Натаном были записаны скрытой камерой. Дервиш смотрит запись из колодца, сложенного из покрышек, и проникается ненавистью к себе за то, что позволил себе спутаться с властью, скомпрометировать Натана. Он успеет предупредить Натана, успеет спеть ему любимых битлов («Представь»), успеет исчезнуть из страны.
А Натан идет на допрос к султану — и это главная сцена в спектакле. Идет с арестантским чемоданчиком, заботливо собранным христианской Дайей, которая скоро его предаст. Как тут не вспомнить вечно собранный чемоданчик Шостаковича, каждую ночь ожидавшего ареста. Или соседей по сталинским коммуналкам — они писали доносы, забирали комнаты, но из жалости могли и пригреть ребенка посаженного соседа. Дайя мечтает о справедливом счастье для Рэхи, которую она вырастила как мать, о возвращении христианской девушки в лоно церкви. Но также и о возвращении в Европу благодаря свадьбе Рэхи. А тут как раз подвернулся этот христианский храмовник — какой удачный случай. А Натан? Ну что же, Натан — человек хороший, но в Европу-то хочется.
Сцена из спектакля. Фото Н. Борисовой
В допросе Натана невозможно не увидеть ассоциацию с газовой камерой в эпизоде, где его раздевают до белья и поливают водой (иначе нельзя допустить «нечистого» к правителю). В ту же копилку образов — золотые крупицы в резиновой крошке утилизированных покрышек, слишком похожей на пепел сожженных тел, где можно найти уйму золотых коронок и колец. «Куда мне столько денег?» — лениво тянет Зитта (Карина Пестова), валяясь в истоме на куче резиновой крошки с золотом, как на вулканическом песке. Саладин (Евгений Овчинников) и Зитта, брат и сестра, возможно повязанные инцестом или психологической зависимостью, — образ двуликой, порочной, капризной, липкой и хитрой власти, плотоядно играющей людьми как куклами, при которой надо как-то выжить, и жить, и спасать дочь. Голый, мокрый, томимый неизвестностью, дрожащий от холода, проглотивший парочку «жидов» в свой адрес Натан вынужден держать ее удар. И не предать себя. Он умело обходит расставленные Саладином нравственные ловушки, ловит его на интересе и рассказывает притчу о трех кольцах — о равнозначности религий: мысль, которую не могли простить Лессингу ни в восемнадцатом веке, ни в двадцатом (а в двадцать первом, кажется, просто уже не до Лессинга). И ловко вворачивает предложение взятки: потерянные большие деньги — слишком малая цена за моральную победу.
Петр Шерешевский оставил «счастливый» финал Лессинга нетронутым: чужие люди оказались друг другу братьями-сестрами, родные по духу — неродными по крови (но дух дороже). Однако подал его в ироническом духе à la индийское кино, ворвавшееся в его жесткий театральный нуар. Какой толк от того, что люди просчитали, сколько нужно рукопожатий, чтобы дотянуться до любого человека Земли, что научились по анализу ДНК находить в себе самые неожиданные сочетания, что на бумаге и в массовом сознании смягчили законы? Вот и ответ: ача, ача, ача.
Ноябрь 2025 г.
Комментарии (0)