Жизнеописание Александра Грибоедова — вернее, последнего года его существования — не самый очевидный сюжет для инсценировки. Премьера получилась вовсе не эффектной и не яркой (вообще пафос не про нее), а именно такой, какую ждут умные люди от умного театра. Со стороны создателей — почти дерзость по нынешним временам.

Умеренность и аккуратность — сомнительный комплимент, если оглядываться на текст «Горя от ума» — а не оглядываться нельзя, у создателей спектакля цитата на цитате. Но именно этой синергией просто пропитана новая постановка, сделанная Никитой Кобелевым по роману Юрия Тынянова «Смерть Вазир-Мухтара». Еще молодой режиссер, но уже два года как худрук Национального драматического театра России, орудует в спектакле хрестоматийно сформулированными идеалами приспособленчества как скальпелями, полосуя ткань действия и трагически возводя своего героя на эшафот, от которого тот, впрочем, и сам не очень отстраняется. Грибоедов превращается (сам!) из Чацкого в Молчалина — и как иначе, ведь умеренность и аккуратность начала двадцатых годов позапрошлого века уже к середине десятилетия обернулись духотой и обреченностью. Нет, лукавство: не вдруг обернулись или кто-то их обернул — думающие люди (Грибоедов не один же был современник и последыш растерзанной декабристской идеи) перевернулись, чтобы выжить — сами себя и убили-с. В основном фигурально: иной выплывет и даже преуспеет, но для живой, совсем особой творческой души — это приговор и самоказнь, которой не избежать. Так что в грибоедовской истории фанатичные персияне — лишь исполнители, manus Dei, и сами по себе здесь вовсе не при делах.

Впрочем, отрешимся от метафор, переносного смысла, исторических допущений и поговорим о спектакле как он есть. Без обиняков — лучшее событие театрального Петербурга за последние лет пять. Повторюсь, спектакль не эффектен в том смысле, к которому театральные творцы и желающий хорошей кассы директорат приучили нас в последние годы. Не блестящ. Эффект производится на все чувства только в самом финале: черный, липкий, душный. Камерный (какое хорошее слово, как приличествует эпохе!). А так — фотографий для соцсетей, чтобы все посмотрели и отпали в восторге, не сделать.

Снова и снова: умеренность и аккуратность. Сценография и декорации Анастасии Юдиной просто лапидарны. Основной объем ограничен кабинетными панелями цвета спокойной, неконфликтной за мифологической давностью осины. Шкафы, гардеробы, столы, кресла и козетки выглядят очень уверенно, основательно, по-николаевски, но не гнетуще — зачем сразу так, в лоб? Летящий мотивчик грибоедовского вальса заключает всю эту атмосферу в рамки легкой приятности, даже определенного умиротворенного щегольства — вон какие светлоумные персонажи фигурируют между! Мерно, по-домашнему, движутся платформы, на которых обитают грибоедовские прелестницы, маменька писателя и дипломата, а также призрак будущей жены Нины. Страшно будет потом, когда давяще опустится осиновый же потолок в конце — единственный сценографический прием, который можно бы упрекнуть в некоторой дешевости, в спектакле все же работает. Протяженное кривое зеркало в тылу тоже к месту: искаженные силуэты персонажей, которые можно и не разглядеть где-то там, в глубине, пытливому зрителю не то что говорят, а провозглашают: страна свободы и чудес закончилась, всех сжирает Зазеркалье. Да и герои уже не те. Сдулись, сникли, деформировались — сами посмотрите.

Просцениум вызывающе черен на фоне родимых осин. Он нужен для переломных моментов, когда персонажи должны как раз выйти из тени — какое парадоксальное, прекрасное решение. Еще есть три ступеньки вниз, к чтецам и чтицам: создатели отсылают аудиторию к практике радиозаписи спектаклей. Именно такой, старосоветский жанр «театра у микрофона» держит представление в образцовой, академической форме. Поэтому постановка так легка и серьезна одновременно. Пожившие в Петербурге хоть какое-то приличное время помнят, что еще в нулевых в центре и районах были обычные, несетевые книжные магазины с особыми полками, выделенными под букинистическую пушкинистику и прочую великую русскую литературу. И можно было взять недорогой томик, сдуть трепетную пыль и прочитать образцовые, модельные исследования жизни и творчества наших классиков — тыняновская книжка там тоже непременно лежала и не залеживалась. Священный трепет подлинно литературного чтения и знания: ты снова на университетской лекции у умной профессорши, опять выходишь из культпоходного вечера на правильный спектакль, в очередной раз прислушиваешься к фоновому бубнежу проводного радио, который обрывается птичьей дикторской фразой: «Вы слушали трансляцию из Ленинградского академического драматического театра имени Пушкина».

Это все не просто так написано. Это абсолютно неизвестное новому зрителю ощущение. И оно даруется нынче публике, для которой вся эта общественно-культурная архаика все равно что мезозой. Но в чем же истинная ценность миссии александринского «Последнего года»? В том, что эту «радиозапись» совсем не хочется выключать: форма классическая — акценты ироничные, берущие за душу, вневременные — а оттого живые. Спасибо Юрию Тынянову, конечно, но режиссеру и артистам — не меньше. Они показали сложное легким. Пыльное — живым. И сделали (снова это слово!) аккуратно. Тыняновская метафора настолько звонкая и затасканная, что и я не удержался. Первые же строки: «лица удивительной немоты». Но александринцы копнули шире. Они говорят не про явившихся на гребне расправы с декабристами особ, а, напротив, про личности исчезнувшие: отрешившиеся, облагоразумившиеся. Вы-жить. Вы-жить. Подавить духовную лихорадку, молчальничать, порой клоунствовать и — желательно — блаженствовать на свете, сколько совесть позволит. Этот посыл в спектакле настолько сгущен, что ждешь грязных капель с потолка. Но болезнь не унять: на пороге гибели только остается твердить: «Саше холодно». В зале страшно.

Я не могу даже предвзято придраться к кому-то из исполнителей ролей — тем более что многие актеры выступают в нескольких ипостасях. Разве что заслуженный артист Александр Лушин в роли первого актера-чтеца ставит показавшийся не совсем уместным акцент на себе, выбиваясь из ансамбля, который сам по себе ироничен и приятен — особенно это касается актрис Марии Медведевой и Марии Лопатиной, которым приходится порой пропевать весьма сложноразмерные цитаты-ремарки действия. Приветственные слова восхищения всем, но есть особые точки.