Фёдор Пшеничный — не только актёр, но и режиссёр, хорошо знакомый петербургской публике. На камерной сцене Театра им. Ленсовета идут два его спектакля: «Академия смеха» по пьесе Коки Митани и «Про Федота-стрельца» по пьесе Леонида Филатова. Свою третью постановку Пшеничный создал на Основной сцене театра, однако сохранил принцип камерности.

Шекспировскую пьесу «Король Лир» (в новом переводе Андрея Чернова) режиссёр очистил от реплик придворных, убрал графа Кента и даже короля Французского, концентрируясь на семьях Лира и Глостера. В начале спектакля добавлена сцена: при закрытом занавесе зрители слышат голоса старших дочерей Лира. Гонерилья и Регана обсуждают, как устали от его капризов, и решают держаться вместе, как бы предвещая будущий заговор. Это поясняет поведение сестёр в последующих сценах, даёт психологическую мотивировку.

Когда занавес распахивается, видишь зеркальное отражение зрительного зала (художник — Николай Слободяник) — ряды красных кресел на дальнем плане; в первом действии они накрыты белой тканью, которую затем персонажи снимают. Такое сценографическое решение, конечно, неспроста. Кроме темы отцов и детей в постановке намечена тема театра. В спектакле Пшеничного делят не королевство, а театральную сцену: «старики» передают её молодым, но одновременно и борются за неё, и никто не хочет уступать. По центру сцены стоят два кресла, к которым персонажи направляются из зрительного зала с цветами: в чёрных брючных костюмах выходят сёстры с мужьями и Глостер с Эдмундом. Находясь на сцене, Регана плачет на плече Глостера, Гонерилья садится позади, отвернувшись ото всех, Корделия замирает рядом с центральными креслами. Мнимые похороны прерывает «виновник» торжества — Лир (Сергей Мигицко), шумно вышагивая по проходу зрительного зала, стуча в барабан и дуя в пищалку. Он сразу заставляет «танцевать под его дудку» — расставляет всех для общего фото, затем ослепляет вспышкой. Только после этого он приступает к делению королевства.

Дочерям с первой сцены даны яркие характеристики. Гонерилья (Римма Саркисян) читает стихотворение, посвящённое отцу, но проговаривает его сквозь зубы, Регана (Лидия Шевченко) мурлычет, как кошечка, ластится к отцу, Корделия (Анна Мигицко) робко стоит в стороне и строго признаётся, что не может любить отца больше положенного дочери. Дальше, когда Лир оказывается при дворе у старшей — Гонерильи, она так же, сквозь зубы, возмущается, жалуется на свиту Лира и умоляюще произносит: «Прошу, а не приказываю…» — так, что к ней проявляется толика сочувствия. Регана при появлении отца (уже в качестве гостя) снова ласково мурлыкает, а наедине с сестрой сомневается в правильности их плана. Однако линии характеров этих персонажей резко преобразятся уже к концу первого действия, когда прогонят отца. Гонерилья при уходе Лира в горячечном, злобном запале выбегает на авансцену и кричит: «Закрыть ворота!», воздымая наверх указательный палец. Во втором действии обе сестры окончательно превращаются в чудовищ, не способных на жалость и сострадание. Они будто отбрасывают человеческое: Регана в яростном фламенко убивает мужа — герцога Корнуолла (Олег Сенченко), а Гонерилья в безумном желании набрасывается на Эдмунда (Иван Шевченко), а затем оказывается подхваченной в танце мужем, герцогом Олбани (Максим Ханжов), и трясётся на нём как бы в экстазе.

Танец в спектакле (режиссёр по пластике — Александр Челидзе) выражает стремление к власти, стирающее в персонажах всё гуманное. Два раза, первый после сцены побега Эдгара, второй — перед сценой в Британском лагере, герои (кроме Лира и Корделии) танцуют почти одно и то же: ритмично проходят с выпадами по кругу под барабанную музыку и запись дыхания. В определённый момент танцующие вскидывают свои пиджаки (символ власти в этом спектакле) вверх. Правда, во втором танце герои указывают друг на друга пальцем, как бы ища виновного, а затем сверху валится множество пиджаков и все в них катаются по сцене, пожираемые жаждой власти. Из груды одежды восстанет перед Эдмундом Эдгар (Иван Чепура), однако во время поединка с братом сбросит их, становясь таким образом неуязвимым. Эдмунд как бы пытается напрыгнуть на брата и каждый раз промахивается, хотя тот неподвижно стоит, выхваченный софитом (художник по свету — Ольга Окулова).

Нелюбовь Эдмунда к Эдгару в спектакле усилена мотивом страха перед деспотичным отцом и его грубым отношением к незаконнорожденному сыну. Глостер (Евгений Филатов) жесток к бастарду: неистово кричит на него, трясёт за плечи, гоняется за Эдмундом с ремнём, требуя показать то самое письмо. Однако можно предположить, что Глостер одинаково нещаден к обоим сыновьям: довольно быстро поверив в предательство старшего, рассыпается в проклятиях и грозно требует догнать его. Эдгар в сцене после письма приползает к брату через все ряды кресел, стоящих на сцене. Он пьян и не стоит на ногах, а Эдмунд, объясняя, что нужно бежать, начинает с безобидных тычков и заканчивает тем, что практически душит брата. Герои спектакля будто заражаются жестокостью, которая в итоге карает каждого.

В спектакле, как и в пьесе, стойкой к ударам судьбы оказывается главная четвёрка: Лир и Корделия, Глостер и Эдгар. Но если амплитуда перемены поведения Глостера хорошо понятна, то Эдгар оказывается более загадочным героем. Режиссёр, добавляя яркие характеристики всем, будто забыл о старшем сыне Глостера, поэтому Эдгар предстаёт в спектакле персонажем со служебными функциями. Он нужен и для равновесия детско-отцовских линий, и как проводник, порой уходящий в тень Глостера. Филатов же подаёт монологи Глостера трагически весомо, твёрдо произнося каждое слово, чтобы ни одно не испарилось в воздухе. Сцена с Глостером и Эдгаром-Томом у обрыва по своей сути театральна: сын создаёт иллюзию, что привёл отца куда нужно. В спектакле это воплощено, как и полагается, через пантомиму: вначале пара бредёт по сцене вдоль кресел, затем Том-Эдгар выводит Глостера на центр. Однако зачем-то введён шум моря и крики чаек — для натуралистичности? Или они отражают фантазию Глостера? Эти конкретные звуки стирают заданную Шекспиром иллюзорность. После «падения» отец с сыном заливаются смехом и садятся, обнявшись, вдвоём на краю сцены. Ведь больше ничего нет, а существуют они уже будто в ином мире. От остальных бед их «отрезает» красный занавес, скрывший на некоторое время сцену. К сидящим Глостеру и Эдгару приходят Лир с Корделией…

Пожалуй, главный аттракцион постановки заключается в этом семейном (во всех смыслах) тандеме Лира и Корделии-Шута — Сергея и Анны Мигицко. Назначение на роль Шута исполнительницы роли Корделии, конечно, не ново и даже диктуется пьесой, но в спектакле это распределение имеет особое значение. Концептуальный сюжет про передачу театрального наследства особенно считывается при первом появлении Шута (Анна Мигицко). Шут повторяет за Лиром его первый выход из зала: с барабаном и проходом через ряды зрителей. Он и одет как Лир, в духе Чаплина: чёрные широкие брюки, большой пиджак, чёрные ботинки; седой парик с залысиной посередине также повторяет причёску короля. Первая сценическая встреча героев расшифровывает идею их отношений: Шут — отражение Лира, правда, чуть более сгущённое, клоунское. Они даже выполняют традиционное актёрское упражнение «Зеркало», когда один показывает движения, а другой должен в ту же секунду точно их повторить. Шут канонически дерзок с королем, пародирует его и смеётся, однако в иные моменты обращается к Лиру, будто снимая маску и говоря от лица Корделии. Например, в сцене с загадками замечает, что поколотил бы Лира, будь тот его шутом. На вопрос короля: «За что?» — Анна Мигицко произносит: «Не следует стариться, пока не поумнеешь». Эта фраза звучит словно от лица Корделии — довольно тихо, с долей разочарования и безысходности. Также, когда Лир насылает страшные проклятья на Гонерилью, Шут пытается закрыть королю рот — не дать всё произнести. В момент бури тоже будто проявляется Корделия — нежно укутывает белой тканью Лира, пряча его от невзгод.

Корделия-Шут отвечает в этом спектакле и за музыкальную часть. Песенки Шута из пьесы стали полноценными номерами в духе кабаре: исполнители в танце поют острые тексты, переложенные на джазовую музыку. Можно было бы даже предположить, что это отсылка к Театру Ленсовета эпохи Игоря Владимирова, когда репертуар театра наполнился музыкально-драматическими спектаклями. Но эта мысль слишком далека от реального положения дел, ведь музыкальные номера сконцентрированы в первом действии (даже там их количество после премьеры уменьшилось). Однако о прошлом театра всё же есть конкретное напоминание: перед финальной сценой Лир с Корделией раскладывают по креслам разбросанные в предыдущей сцене пиджаки. Лир, поднимая каждый пиджак, негромко называет имена знаменитых артистов Ленсовета, воспитанных по большей части Владимировым: Сергей Кушаков, Олег Леваков, Алексей Петренко — и других.

Сам исполнитель роли Лира — Сергей Мигицко — тоже учился у Владимирова и играет на сцене Ленсовета 50 лет, поэтому эта роль в некотором смысле бенефисная. Такое настроение очень ощущается в первом действии, где у артиста больше всего свободы и возможностей для импровизации: в свойственной ему манере Мигицко общается со зрителями, когда Лир приезжает ко двору своей старшей дочери. Реплики короля к рыцарям артист посылает в зал, ругается с ними, ослепляет вспышкой фотоаппарата. Самодурство этого Лира заключается в том, что он всё выставляет на потеху, ситуации доводит до абсурдно-смешного, как и подобает актёру с комическим амплуа. Но в споре с дочерьми артист демонстрирует широкий эмоциональный диапазон: от растерянного недоумения («Это дочь моя?») до яростного громового утверждения («Я власть верну!»). Когда на сцену приходит солировать Шут, Лир садится в кресло, стоящее сбоку на авансцене, давая «преемнику» показать себя. С Глостером Лир в равных отношениях, они легко «подхватывают» друг друга, комикуют, поэтому, когда главная четвёрка воссоединяется на фоне красного занавеса, то «дети» лишь созерцают — Корделия-Шут плетёт венок, а Эдгар-Том молча читает пьесу. Эта сцена более других похожа на бенефис Мигицко: Лир в безумии говорит истины, окончания реплик интонационно идут вверх. Завершается монолог словами, подчёркивающими театральную тему: «Едва родившись, мы должны играть в глупейшей пьесе…» — и на фоне занавеса это звучит более чем определённо и лично.

Но как бы ни была трагична финальная встреча Лира с Корделией, отец и дочь, оказавшись в плену, берутся за руки и с улыбкой идут вперёд, а сзади грудой поднимаются красные кресла. Театр разрушен.

В пьесе «Король Лир» много места отведено иллюзорности бытия, и так как театр — главная иллюзия, то эта тема будто очень кстати в постановке. Но ни сокращение пьесы, ни сведение её к двум линиям персонажей (семье Лира и Глостера) не помогли режиссёру сконцентрироваться и довести какую-либо из тем до логического завершения. Сценография утверждает одну идею — передачи театрального наследства, танцы и видеопроекции с чёрными точками на белом фоне и наоборот (видеохудожник — Степан Помещиков) — и другую — ширящиеся власть и зло. Психологические мотивировки, которые были даны второстепенным персонажам, например Эдмунду или старшим сёстрам, немного мешают, ведь, если вдаваться в специфику пьесы, становится ясно, что такими ключами она открывается плохо. Шекспир не писал характеры, да и завязка действия довольно нелепа, если пытаться оправдывать происходящее с психологической точностью; об этом пишет и польский шекспировед Ян Котт в своей знаменитой книге «Шекспир — наш современник».

Песенные партии, танцы, комические номера расширяют спектакль (он идёт почти четыре часа), но распределены неравномерно; артисты как бы разделены по группам, где одни играют в одной стилистике, другие — в другой. Четвёрка «Лир, Корделия, Глостер, Эдгар» будто совсем автономна от остальных героев; только через их монологи удаётся порой добраться до трагической высоты, но этот эффект создаётся при помощи слова, при статичности общего действия — артисты выходят на авансцену, а остальное будто ставится на паузу.

Короля, как известно, делает свита. Это знали и дочери Лира, недаром они сокращали количество слуг отца. В спектакле же ни одного из них на сцене нет, однако свита театральных королей внимательно наблюдает за происходящим из зала — и, судя по реакциям, корона пока остаётся на той же голове.