Идея молодежно-студенческих номеров родилась еще в первые годы «ПТЖ» и была в штыки тогда принята молодой редакцией.

Идея молодежно-студенческого номера воплотилась в 2008-м, в № 52, когда усталая и не юная редакция захотела избежать стагнации. Организованная для игры раз в год (последнее время раз в два года) «площадка молодняка» до сих пор вызывает споры в среде коллег: «ПТЖ» и так регулярно печатает студентов, нужна ли специальная резервация?.. Но после молодежных номеров театры начинают учить имена новых критиков, звать их к себе, так что польза есть.

Так или иначе, перед вами новый молодежный номер, над темой и воплощением которого едва ли не год трудились головы и руки студентов, которыми, в свою очередь, руководили молреды — сами еще позавчера студенты.

Но я не об этом. Я о вас, читатели и коллеги. Без вашей помощи не вышел бы этот и не планировался бы следующий номер «ПТЖ».

Дело в том, что в 2024 году впервые в ХХI веке журнал не получил ни одного гранта. И впервые за долгие годы мы обратились за помощью к вам: делайте подписки, присылайте донаты… На сайте замигала желтая кнопка «ПОМОЩЬ».

Вы даже представить себе не можете силу вашего общего отклика: сотни людей, приславших от 100 рублей до 100 000, и неизвестные читатели, и студенты, и те, кем гордится отечественная культура. И масса добрых слов и пожеланий «ПТЖ» — жить.

Мы низко вам кланяемся и продолжаем работать. Просьба о помощи, увы, не отменяется, тем более 200 рублей в месяц не сделают погоды в вашем бюджете, а театральная страна, отправившая по 200, — сделает нашу работу возможной. Уже делает.

Мы и сами думаем над коммерческими проектами, хотя… вот понимаете, как непросто? Мы все где-то работаем. В свободное от основной работы время делаем журнал. Чтобы в свободное от работы время делать журнал, мы должны в свободное от него время зарабатывать на него… Лично мне — многовато этажей и предлагаемых обстоятельств. Хочется и книжки писать, и думать в тишине. Хотя театральный процесс совершенно явно становится все менее интересным, ярким, увлекающим, случайные названия строят репертуар, случайные режиссеры случайно ставят что-то предельно понятное. Видимо, скоро исторические штудии и любимая библиотека станут моим пристанищем, наступит время мемуаров…

А пока — огромная вам благодарность за спасение, читайте нас и ждите нового сборника о новой режиссуре. Он продолжает нашу книгу «Без цензуры: молодая театральная режиссура ХХI века», в нем очень много имен. И мы его делаем.

О, кстати! Мы думаем увеличить тираж, журнал стал гораздо больше раскупаться…

Этот номер — пэчворк. И визуально, и содержательно: состоящий из смысловых лоскутов, порою друг с другом не сочетающихся, сшитый разными нитками на скорую руку, многофактурный и эклектичный. Основой нашего визуального оформления стали работы художника Саши Браулова. Увидев его вышивки, героями которых часто оказываются дети, существующие в большом взрослом мире — страшном и небезопасном, — мы узнали в этой уязвимости себя.

Про катастрофу, боль и насилие говорят все — это уже не первый год наша реальность. В номере мы попытались не просто констатировать факт трагедии, но посмотреть на горе с точки зрения исследователей.

Мы решили не делить тексты на классические рубрики, отдав предпочтение тематическим (иронически книжным) главам. С помощью трехчастной композиции — Насилие, Травма и Исцеление — мы попробовали выделить этапы проживания психологического потрясения. Театр напрямую связан с этим процессом — его воздействие на зрителя может быть как насильственным и травматичным, так и исцеляющим и освобождающим.

Этот номер, может быть, не вышел про травму (как предполагалось), но попытки этого разговора предпринимались, он отнюдь не завершен. Должны признать, что в номере почти нет текстов, осмысляющих коллективную травму, — мы об этом много думаем, но не очень много пишем и рассматриваем больше личный травматический опыт. Многие тексты написаны изнутри остро переживаемого нами чувства крошащегося мира, и эту оптику «травматичного» нам и хотелось передать. Но кое-что у нас получилось — преодолев боль, поверить в положительный исход.

Катастрофа конечна.

Травма исцелима.

Летом 2023 года я упала с велосипеда и разбила коленку в мясо. Рваная рана долго заживала и постепенно превращалась в шрам. Тогда я задумалась о слове «травма». Может, потому что травматологические центры, в один из которых я ходила на перевязки, сокращенно так и называют — травма.

Молодежный номер мы хотели делать про жестокость, насилие в театре. Но словечко «травма» как-то случайно захватило нас и вышло на первый план. Оно вобрало в себя и насилие, и жестокость. Из него образовалось слово «исцеление» как некий выход. Нарисовалась линия развития, путь.

Поскольку первично было насилие, номер хотелось сделать экспрессионистский. Чтобы расколотый мир, крик, брызги крови и краски, мясо, рванина, оголенный провод, in-yer-face. Но с появлением Саши Браулова экспрессия отошла на второй план. Я вдруг вспомнила про велосипед, про коленку и поняла, что я вот эта смешная наивная девочка с брауловских вышивок. Треша и без нас на всех хватит. А мы попробуем поразмышлять и, возможно, кому-то немножко помочь. Красная ниточка связала нашу слегка наивную молодежную трилогию, бережно зашила рваную рану.

К слову, с велика я упала в одном из эпизодов «Маршрута Старухи». Чем вам не травма в театре?

Номер мы начали придумывать в декабре 2023 года. С тех пор тема не стала менее актуальной и болезненной. Мы постоянно обсуждали, что это — насилие, травма, исцеление. И тексты — ответы на этот вопрос.

Не сказать, что номер привел к исцелению, — за это время я впервые осознала, что, как ни меняй обстоятельства своей жизни на более «здоровые», все равно внутренний разлом так не уйдет. Искусство помогает, но краткосрочно. Оно как обезболивающее, после действия которого боль возвращается с новой силой.

Должен ли режиссер в театре демонстрировать насилие? Заставляет ли оно зрителей совершать жестокость или, напротив, предотвращает ее? Способен ли театр исцелять? При обсуждении сталкивались разные точки зрения: кто-то считал, что театр помогает обратить внимание человека на его собственную травму и тем самым исцелить, кто-то думал, что изображение насилия только углубляет травму. Стала интересна динамика — каким образом зритель проходит путь от насилия к исцелению? Что его ждет при столкновении с травмой? Возможна ли ее проработка? Так возникла концепция нашего номера.

История циклична, и мы снова оказались в ее перемалывающих человека жерновах.

Настало время, когда ответить на вопросы «Кто такой человек? Как воспитать его в себе и как им оставаться?» — острая необходимость. Как быть, если душа его огрубела, свыклась с насилием и образами жестокости, — как разбудить ее, не разбередив старые раны и не нанеся новые? Потрясениями ли? Или бережным отношением, нежностью и любовью? Всегда ли безобразное превращает душу в камень, как в мифе о Медузе Горгоне? Выворачивание человечности наизнанку пугает, все чаще задаешься вопросом, где границы дозволенного у творцов (а они сами об этом думают? — читайте в нашем опроснике), понимают ли они свою ответственность (а она есть!), как быть самому, когда на тебя обрушивается шквал чужой боли, искусно собранной в спектакль или фильм.

Воля человека по-настоящему испытывается страданием и состраданием при столкновении с действительностью; художественная же реальность способна попытаться вырвать человека из «автоматизма восприятия». О том, какие этапы он проходит и с чем покидает зрительный зал, размышляли мы и авторы этого номера.

Травматичные стороны человеческого бытия требуют проговаривания, в том числе и в театре. Способы диалога различны, но главное — сама встреча с темой травмы лицом к лицу, жизнь требует от нас смелости для этого. Назови страх по имени — станет легче. А в театре это сделать, пожалуй, не так тяжко, как в жизни…