НО КТО МЫ И ОТКУДА… ЛАМПОВЫЙ СВЕТ

«Пастернак».
Театр «Мастерская».
Режиссер и автор текста Роман Габриа, художник Софья Габриа.

Роман Габриа любит ставить спектакли о великих. Мейерхольд, Ленин, Станиславский. С Мейерхольдом ему даже удалось: были уловлены стилистические формы мейерхольдовского театра. Теперь возник Пастернак. Да еще и в собственных стихах… Вот что точно непереносимо — так это пьесы о поэтах в стихах, хотя толпа графоманов лет сто считает необходимым писать именно в рифму, например, о Пушкине… Теперь Габриа решил зарифмовать историю о травле Пастернака…

Н. Капралов (Пастернак).
Фото — архив театра.

Не сомневайся, читатель, я шла на спектакль «Пастернак» исключительно «принять страдание». Да, критик не должен быть предвзят, но меня не покидала уверенность, что нынче в «Мастерской» увижу очевидный кринж. Я шла, готовая пустить потом в мир пару-тройку фельетонных пассажей типа «вместо спектакля с успехом можно было бы прослушать песню Галича „До чего ж мы гордимся, сволочи, что он умер в своей постели!“ — и результат был бы тот же».

Теперь предстоит разобраться, почему ж я пишу сейчас не фельетон, как попала под обаяние спектакля и чем же «зашел» мне этот камерный, идущий на Малой сцене «ламповый» спектакль. Не сообщающий, конечно же, ничего нового о травле Бориса Пастернака в 1959 году, о клеймивших его с трибуны советских писателях, о гнусных отечественных традициях травли художника, о том, как поэт задыхается без свободы слова, о том, как бетонная плита идеологии становится кладбищенской плитой… Мы все помним этот сюжет как один из главных отечественных позоров. И не найдет в спектакле ничего нового любой, кто читал воспоминания Ольги Ивинской и Зинаиды Николаевны Нейгауз, а также огромную прекрасную книгу из серии ЖЗЛ автора, не знаю насколько ответственно ВЫПОЛНЯЮЩЕГО ФУНКЦИИ ИНОСТРАННОГО АГЕНТА…

Но мало того, что следующие поколения начинают узнавание с нуля, так в нашем отечестве хрестоматийные знания из учебников то и дело становятся актуальным спасательным кругом в новых потопах. И бесценный опыт проживания предшественниками того, что, казалось, никогда не станет нашими предлагаемыми, становится собственным лирическим опытом… А Роман Габриа ставит спектакль именно личный, лирический, публицистическую его остроту явно не стоит преувеличивать (хотя молодым, тем, кто не знает про «не читал, но осуждаю», наверное, он даст новое сопоставительное знание — как о 1959 годе, так и о нас в сегодняшнем дне).

А еще там есть Ивинская.

Сцена из спектакля.
Фото — архив театра.

…теплым «электрическим» светом освещена маленькая комнатка с большим окном и тюлевой занавеской. В дачном поселке. Сразу возникает детское ощущение 50-х, почему — не знаю, оно возникает из детства, из зимы. А занавеска — еще и из стихов Пастернака-Живаго, там она часто «от ветра колышется».

По всей вероятности, «засыпал снег дороги» и, может быть, даже завалил скаты крыш… Странность в обстановке комнаты лишь одна: в ней стоит гипсовый памятник Борису Пастернаку. В полный рост. «И вот я здесь с тобой в сторожке. В лесу безлюдно и пустынно…» «Каменный гость» в сторожке Ольги Ивинской — то ли музейный экспонат, то ли уже вылепленный в вечности памятник, то ли затравленный до смерти «проклятый поэт». Он стоит с бокалом, словно сойдя с фотографии, где они с Чуковским отмечают в переделкинском доме присуждение Нобелевской премии за достижения в поэзии и прозе (премию ведь давали не только за «Доктора Живаго»). А «живой» Пастернак сияет радостным, еще не превратившимся в маску, лицом на огромной проекции: это фотография того момента, когда Нобелевка уже присуждена, он весел и счастлив, а травля начнется еще только завтра… Таких смеющихся фотографий у Пастернака немного.

Экран, на котором потом будут появляться еще несколько фотографий (переделкинский дом, застолья и похороны), делит площадку на два «крыла». Слева — «половина» Ивинской, и на этой половине — жизнь, свет, тепло, поэзия, человек-памятник; справа — половина для выступлений нежити, советских писателей. Там стоит трибуна и другой гипсовый истукан — бюст Ленина. Бюст не может поднять бокала — у него нет рук. И на этой половине «обрубают руки» поэту Пастернаку его собратья по писательскому цеху и соседи по Переделкино.

В. Щипицын (Безыменский).
Фото — архив театра.

…а по ту сторону окна, под фонарем, появляется женщина. «Пойду размять я ноги, под дверью ты стоишь». Да, это она, и это первый звук подлинного. Внезапное узнавание: она. Не знаю, как это удается с первой ноты Арине Лыковой, которая странно и глубоко похожа на Ивинскую, вернее, на ее образ: «снег на ресницах влажен», накинут платок, «и прядью белокурой озарены лицо, косынка, и фигура, и это пальтецо», варежки мягкие, и весь облик мягкий и «слажен из одного куска». Она так и будет существовать в этом покое, любви, задумчивости поэтического образа, пришедшего из стихов (живая Ивинская была несколько другой)… В комнате ее ждет датская журналистка, выясняющая подробности создания «Живаго».

Обаяние спектакля — в искренней, почти детской неторопливой реконструкции «той жизни» — в ее деталях, коньяке на столе переделкинской сторожки, рюмочках, соленых помидорах, масляной краске, которой выкрашена оконная рама (художник Софья Габриа). И если бы посреди всего этого ходил «живой» Пастернак — пошлый байопик украсил бы афишу. Но Габриа работает в жанре «Ху о ху», художник о художнике, в условной «сюр-поэтической» парадигме, он ставит свой сон о поэте, в котором бэкграунд документален, отношение — личное, а остальное — чистая театральность. И потому можно говорить стихами, похожими на прозу, в которые каплями инкрустированы пастернаковские строчки. Сперва вздрагиваешь: разве есть право очеловечивать рифмой ржавые конструкции трибунных поношений, известных из протоколов заседания Союза советских писателей (возрожден в 2025 году)? Их лексика сама по себе — гильотина для поэта! А потом думаешь, что документальность в этой истории уже не нужна, и Габриа правильно ее отчуждает, опосредует.

Н. Капралов (Пастернак), А. Лыкова (Ивинская).
Фото — архив театра.

История давно стала мифом, песней Галича, и официальный Сергей Смирнов (Алексей Ведерников), веселый механик Анатолий Софронов (Алексей Мацепура), пламенный Александр Безыменский с портфелем (Василий Щипицын), сухой песенник Лев Ошанин (Андрей Гаврюшкин), страдающий совестью Константин Федин (Михаил Вершков), официозная дура Галина Николаева (Мария Русских) — уже не реальные советские писатели, а «ростовые куклы» из музея живой истории, так пусть и разговаривают в рифму… Ведь и Пастернак (Никита Капралов) тут — гипсовое изваяние, которое, тем не менее, сначала заговорит, потом оживет в своем надмирно-олимпийском существовании. И постепенно гипс даст трещины, и странным образом проявится человек-поэт со всегда вздернутой головой на тонкой шее. Забелив человеческое лицо, оставив только легендарный профиль гордой птицы, Габриа и Капралов дают метафизическое, горнее. Образ — не персонаж.

Каждое выступление советских писателей — блестящий номер, цыганочка с выходом, иногда реально — с пляской вприсядку, как у карикатурного, но очень похожего на свой прототип Безыменского (отточенная роль В. Щипицына). А веселый паренек с завода, молодой Анатолий Софронов — впоследствии страшная фигура в драматургии? «Не читал, но осуждаю», — хихикнет он, а потом сядет за стол, поест супу, который принесет к столу «стряпуха» Зинаида Николаевна. Она тут, в исполнении Марии Поликарповой, тоже не вполне человек, а почти буквальная иллюстрация слов Ахматовой «Зина — дракон на восьми лапах, грубая, плоская, воплощенное антиискусство…». Ахматова ведь до появления Ивинской Зинаиду не любила (появилась Ольга — и они с Лидией Чуковской «переобулись» и стали говорить гадости о ней, сопереживая Зине).

Все литераторы разные. Мучающийся Федин, холодный Ошанин, впроброс бросающий Пастернаку обвинение: ни солнечного круга, ни неба вокруг… Вообще советские песни тут в цитатном обороте. Безыменский укоряет Пастернака: «Я люблю тебя, жизнь», — хотя это не его, а Ваншенкина стихи, но к 1959-му песня уже три года как звучала из всех радиоприемников душевной идеологемой времени. Блестяще сыгранные артистами «Мастерской», монструозные классики, выполняющие соцзаказ и люто завидующие Борису Леонидовичу, узнаваемы и смешны.

Сцена из спектакля.
Фото — архив театра.

Уют некоторой иллюстративности, «волшебного фонаря» перебивается большой сценой сна. Известно, что Пастернак предлагал Ивинской двойное самоубийство, но она не согласилась. Здесь соглашается и спокойно, тщательно толчет таблетки. Они выпивают из бокала снотворное и засыпают: Ольга прямо на подоконнике с геранями, а Пастернак открывает холодильник «ЗиЛ. Москва» — в небытие, несет на голове стул — как рога, садится, запрокидывается — и на экране возникают гордые рогатые олени. Они глядят в зал, они бодаются, они — свободные красавцы. А писательская братия усаживается за освободившийся «ивинский» стол, они курят, пьют и закусывают. Как люди. Пока не просыпается Ольга и бесстыдно поднятой ногой в чулке не закрывает форточку: замерзла. Она лежит с задравшимся подолом — и в этой детали много реальной Ивинской с ее свободой и некоторой неряшливостью этой свободы.

Конечно, важно, что актеры захвачены общей темой, понимают, про что играют. Здесь есть творческий сговор и ансамблевое понимание.

«Ежедневный быт — реальность, и поэзия — тоже реальность, и я не представляю, чтобы поэзия была надуманной…» — говорил Пастернак. Спектакль соединяет в своей реальности бытовые детали и метафизическую реальность поэзии. В финале старая расплывшаяся хроника показывает нам Пастернака, закрывающего калитку. Уходящего. Он еще не знает, что его дом будет разорен на много лет, что Ивинскую посадят еще раз, Зина будет бедствовать. Пройдет несколько десятилетий, пока там, за этой калиткой возникнет музей… Пока что «гипсовый» Пастернак, уже написавший письмо Хрущеву, уже отказавшийся от премии, Пастернак, которому остался год земной жизни, видит отважную живую Ольгу, которая с писательской половины, с трибуны истово кричит о поэзии и о любви очень неплохими стихами Романа Габриа.

А. Лыкова (Ивинская).
Фото — архив театра.

Теплым ламповым светом освещена ее комната.

«Но кто мы и откуда, когда от всех тех лет остались пересуды, а нас на свете нет?»