Петербургский театральный журнал
16+
ПЕРВАЯ ПОЛОСА

7 февраля 2013

НАДЕЖДА, СЕСТРА УТОПИИ

Вчера в театре на Литейном начался IX Всероссийский фестиваль им. А. М. Володина. Он открылся спектаклем «Сестра Надежда» театра п/р Олега Табакова (Москва)

А. Володин. «Сестра Надежда».
Театр п/р Олега Табакова (Москва).
Режиссер и художник Александр Марин.

Хитро Александр Марин играет жанрами. С первых же минут опрокидывает в зал порцию лучезарности, приглашая зрителей доверчиво вкушать эту душистую шипучку. За приятной сладостью сиропа не сразу различишь: в напиток изрядно подмешано яда. Комедия оказывается черной, и мораль ее обидна и проста: жребий людей различен. Пора б уже повзрослеть и раскрыть на это глаза. Полно глушить газировку.

Могла бы изначально насторожить аскетичность оформления. Домашний мирок двух подросших девочек ограничен какими-то могильными плитами. Можно списать на послевоенную разруху, но цвет, фактура… Так и тянет плесенью. И по ширме, отгораживающей от гротескно-милых и назойливых соседей, забегающих — кто с кастрюлькой, кто с зубной щеткой во рту — взглянуть на скандальчик, тоже ползет неприятная трещина. Как шрам. Или полоса от веревки.

Но в целом жить можно. Можно переворачивать веселенькую скатерть и превращать комнату в зал для приемных экзаменов, где на железной кровати в тесноте да не в обиде рассаживается обаятельная комиссия. И с мудрым, покровительственным наслаждением наблюдает, как по-есенински сияющий абитуриент Вячеслава Чепурченко талантливо лажает Чацкого. Можно есть картошку и делать уроки. Сочинять сочинение про то, что «участие в сборе металлолома или бумаги — это тоже счастье»… Можно принимать гостей — и в первую очередь дядю. Павел Ильин играет благодетеля и мучителя сестер изнурительно сосредоточенным, насупленным, несущим (будто за щеками) крепкое чувство: он-то знает жизнь. Что может быть скучнее человека с такими убеждениями?! А Ильину удается быть увлекательным, подкупать наивностью, которую он сам по ошибке принимает за мудрость. И все же каждый раз, когда этот персонаж входит в дом, становится как будто холоднее, затихает щебет. Гость и сам весь словно инеем (пеплом?) присыпанный, в сером «склепе» он смотрится неплохо — вроде статуи. Марин привносит в этот образ инфернальщинку: не знает дядя, что он портит жизнь, его сюда всякий раз точно роком заносит. Впрочем, рок, конечно, и без дяди бы справился…

Сцена из спектакля.
Фото — Ф. Резников.

Итак, героини предвкушают счастливое будущее и излучают радость, а в это время рушатся их судьбы: утекает время. Они на удивление похожи, эти сестры. И трепетностью, и нескладностью, и пылом. Наличием индивидуальности, сказали бы в приемной комиссии, когда бы рассмотрели Лиду.

И на удивление непохожи, конечно. Младшая — героиня Яны Сексте — неимоверно цельная. Может быть, именно динамики, противоречивости натуры ей не достало на вступительных. Как манией она одержима жаждой жизни. Кажется, что девушка только тем и занимается, что каждую секунду принимает мир. И улыбается во всю ширь, лишь чуть-чуть смущаясь, будто спрашивая риторически: «Ведь я тебе еще не надоела?» И ясно, что с такой оголтелой витальностью она никого не пощадит. В ответ на свою приветливость будет властно требовать у мира счастья. И будет брать — уже хотя бы на основании того, что не сомневается в его (счастья) существовании.

Улыбаясь и ликуя сквозь слезы, Лида придет к Надежде и тогда, когда вдруг все-таки откажется от своей с мясом вырванной любви: от своего Кирилла — чужого мужа. Но будет во всем этом какой-то подвох. Подвох и морок.

А Надежда Алены Лаптевой по ходу спектакля, наоборот, преображается неотразимо. Как будто сменяют друг друга разные женщины — пока безвестная, единственная (может быть, та, которую увидели мельком в приемной комиссии за три минуты монолога) стремится прорасти, найтись, родиться. И не рождается, в муках.

Сцена из спектакля.
Фото — К. Бубенец.

В начале разбитная, мечтательная, притворно строгая по долгу старшинства, она, утратив надежду, как будто начинает натягивать чужие маски. Так натягивает чулки на лицо незадачливый грабитель. К сцене свидания с записным женихом, нарядившись во все золотисто-терракотовое, пожелтев, как осенью, она становится до отвращения не собой. Поддается на компромисс и видно, что жаждет этим бравировать, упиваться. И упивается. И бравирует — как будто на поступлении с отчаянием и блеском разыгрывает дикий, вызывающий этюд. Буквально сметает такого очевидно идеального, хоть и не умеющего от смущения связать двух слов, жениха — персонажа Алексея Усольцева. Уничтожает его талантом, яркостью, яростью.

В некоторых эпизодах режиссер вынуждает героиню быть едва ли не вульгарной, едва ли не пошлой. В сцене хмельной встречи со старыми подругами Лаптева существует размашисто, без нюансов. Вся жизнь теперь — серия этюдов, и играются они все грубей. Как будто сама актриса Надежда выдохлась, утратила веру, вдохновение, любовь. К театру. К нелепой пьеске, в которой ей не дают настоящих ролей…

Впрочем, иногда, в паузах, страшно расширив глаза, она еще вглядывается в этот мир особенным полусумасшедшим взглядом — как будто видит перед собой что-то невидимое. Ухмылку трагедии? Кулисы жизни?

Но что тут разглядишь и что поймешь? Простую истину про то, что жребий различен — и дело даже не в том, что одни обретают любовь и успех, а другие прозябают в одиночестве и безвестности. А в том, что некоторые так и не находят себя. И ей не разыскать.

Сцена из спектакля.
Фото — Д. Дубинский.

Чем тут спастись? Да разве тем, что все есть сон. Про то, что заявлено: спектакль в двух снах, — забываешь. Все, кажется, происходит в границах реальности. Время течет, сестры взрослеют, теряют все больше, но борются. Вот приходит жена Кирилла и ведет свою сцену с предельной психологической достоверностью. Но после режиссер вдруг дает этой хрупкой девушке с дрожащими пальцами партию женщины-вамп. Сменяется тональность сна, и вот уже все действующие лица, такие дружелюбные доселе, сквозь зубы шикают и, сидя на кроватях, как завороженные смотрят неприятное, псевдоэротичное шоу, танцы на столе. Персонаж Анны Чиповской в красном сплетается в объятьях с персонажем Вячеслава Чепурченко в белом. Пошлое зрелище. Но как все захвачены им! А оставленная Надежда силится протиснуться и сбыться. И неприятно кричит: «Я тоже хочу!» А чего она хочет? Славы? Ласкающих зрительских взглядов? А ведь недавно так правдиво говорила про служение артиста людям…

Весь этот ужас разрешается голливудским хеппи-эндом (и ирреальность сна спасает от ирреальности благополучного финала). Надежда победила: вдруг по мановению, по капризу судьбы обрела успех, поклонение, восторги. И потеряла себя до конца. Выглядит теперь как напомаженная звезда, как шаблонная дива. Говорит с дядей, как с секретарем, красуется, принимает позы. И странно, и страшно, что той вынужденно рассудительной, а в душе наивно-мечтательной девочке могло пригрезиться такое. И хорошо, что плита арьерсцены с доселе скрытым изображением голубого дерева мечты, похожего на вздувшиеся вены, буквально выдавливает героиню из этого сиропного кошмара. И заставляет с ужасом проснуться.

Комментарии (6)

  1. Яна Постовалова

    Мир, создаваемый на сцене режиссером Александром Мариным в спектакле «Сестра Надежда», беспощаден и жесток. Темнота вместо света, холодные металлические стены вместо уютных домашних обоев, обнаженная панцирная сетка вместо мягкой кровати. Из предметов подлинно уютного быта – только жесткие немнущиеся накрахмаленные простыни и полотенца, да еще вот одеяла. Последние – в клетку. Ромбы, квадраты, прутья повсюду. Они окружают героинь, они наряжают их. Старшая сестра Надежда в исполнении Алены Лаптевой появляется на сцене в голубой рубашке в синюю и красную клетку и темно-синей юбке, так напоминающей по цвету арестантскую одежду современных заключенных. Девочки (помимо Нади, есть еще младшая Лида) и впрямь несвободны. Сначала детдом с его строгим распорядком дня, теперь квартира дяди с его железной волей и типично советскими суждениями о том, «что такое хорошо и что такое плохо». Паралич действий перешел в паралич воли; внешние стены, проникая в душу, образуют систему ограничений, установок, если не сказать – шаблонов. В то же время, это мир, в котором требуется выживать, отстаивать свою позицию ежесекундно, доказывая всем право называться (быть) человеком.
    Из двух сестер за борьбу отвечает старшая. Не позволяя сдаваться ни себе, ни сестре (надежда все-таки), она работает, учится, ведет хозяйство. Этот вечно продолжающийся, нескончаемый быт жесток до такой степени, что Надежда для Лиды даже не мать – отец. В первой части в ней нет и намека на женственность. Взгляд суров, интонации скупы, движения по-мужски свободны и размашисты. Показательна мизансцена: Надя сидит за столом и ест суп. Широко расставив ноги, плотно усевшись на стул, уперевшись локтями в стол, глядя в пустоту, она подносит ложку ко рту, жадно проглатывает, не жуя. От ритуальной монотонности упрямого поглощения пищи веет усталой механичностью. Ни дать ни взять – заслуженный ужин работяги после очередной изматывающей, утомительной смены. Говорит Надежда низким грудным голосом. Из предложений – короткие отрывистые резкие фразы: «Сиди!», «Учи!», «Брось его!». Она не рассуждает, не спорит и не сетует – отдает приказы: сделаешь – не ослушаешься.
    Существенные изменения в героине Алены Лаптевой происходят только с приходом Нади на экзамен в Театральный институт. Помогая Лиде на вступительных, она сама невольно втягивается в процесс. И вот уже перед нами не стахановец, не лучший работник квартала, а настоящая барышня, очаровательная, грациозная, слегка беззащитная. Домашняя роба уступает место кремовому приталенному платью. Читая монолог о театре, Надя невольно преображается до неузнаваемости. Уверенность, грубость и суровость уходят; появляются растерянность и застенчивость. Широкие петли размашистых движений сменяются мелкими, ажурными кружевами суетливых жестов. Робея, трогательная Надя то сомкнет пальцы перед собой, то коснется волос, то невзначай скользнет ладонью по ноге. Голос теперь не бурчит и не басит – поет. Высокий, звонкий, он так и рвется ввысь. Прямая, как доска, несгибаемая ранее спина ее, теперь выписывает легкий, аккуратный полукруг. Точно бабочка, она порхает по сцене, завлекая и комиссию и зрителей в свой мир, полный любви к искусству. Или просто стоит, излучая такую теплоту, что тают слезами глаза.
    Парадокс, но a priori искусственная жизнь, игровое начало в данном случае и есть единственно подлинное для Нади, ее персональная надежда на спасение, маркированность в этом сером безликом пространстве. Играя, она получает возможность преодолеть бытовые барьеры, многочисленные социальные установки, выйти за рамки системы дядиных клише. Декламируя статью Белинского, повторяя чужие слова, она обретает собственную индивидуальность, утверждается как личность. Старшая сестра и впрямь сейчас «надежда России».
    Однако недолгий полет оказывается раз и навсегда прерванным; ощущение торжества сменяется чудовищным и беспросветным отчаянием. Краткий миг счастья, когда, казалось, вот-вот предстанет нашему взору небо в алмазах, навсегда уходит в прошлое. Надя жертвует собой ради блага семьи, возвращаясь к привычной схеме «дом-учеба-работа-дом».
    Во втором акте перед нами абсолютно невыразительное, бесцветное существо, лишенное каких-либо эмоций. Ее слова, произносимые без всякой воли, пресны, просты, прозрачны и безвкусны, как вода. Интонации нитевидны. Гладко зачесанные волосы уже не выбиваются из прически: для страховки они собраны не просто в хвост – в ракушку. Из одежды на Наде теперь лиловая водолазка, скрывающая шею и руки и клетчатая юбка в пол. Клетчатый верх сменился таким же низом. Все ровно, тихо, спокойно. Не спокойна душа, иногда прорывающаяся в отчаянном: «Меня нету. Я стала, как дядя Митя». И словно в подтверждение слов все прочие герои – родные, друзья, знакомые – либо чураются ее, либо просто игнорируют.
    Финальный монолог Алена Лаптева хоть и читает почти в том же наряде, что была на вступительных (вместо бежевого платья – такого же оттенка юбка и блузка), но ощущение не то. Очарование, легкость, волшебство и органика утрачены. Их место заняли штампы, заученность, фальшь. Надя произносит слова чуждые, неродные, сдабривая их теми же кондовыми жестами, что некогда наблюдала у одного из абитуриентов, иллюстрирующего каждое слово читаемого монолога. Не получается у нее прыгнуть выше головы: что жизнь, что сцена – ловушка, клетка, капкан. И здесь не помогают ни фокусы, ни трюки, ни акробатические кульбиты: нет Надежды (надежды?) в этом мире, холодном, темном и пустом. Не может более согреть ее одинокий, тусклый свет этого слишком дикого в своей серости пространства извечной борьбы.

  2. Павел Антонович

    Зачот Яночке…

  3. Ксюша Ярош

    Зрителей еще только просят отключить телефоны, а Яна Сексте (или ее героиня?) уже выглядывает из-за кулис с любопытством, озорством, неудержимой радостью. Острый носик лукаво вздернут, глаза лучатся… «Я ведь изнутри свечусь» – говорит сестра Лида. Лицо ее сияет беззвучным смехом. Она чуть прикусывает нижнюю губу, стараясь, но не умея сдержать непокорную улыбку.
    Ее пластика, мимика – словно с выставки детского рисунка, о которой будет потом с ностальгией вспоминать старшая: «Все странно, смешно, необузданно…». Из коротких рукавов торчат длинные руки, подпрыгивают косички-крендельки с белыми ленточками. Ладони по-детски вытираются о карманы, летают в воздухе, хватаются за карандаш. Резким взмахом выбрасывает Лида руки перед дядиным носом: чи-сты-е! Она ходит, подскакивая, стоя же, вдруг приподнимается на носочки. Дышит глубоко и отрывисто, и вся движется так, словно не может сдержать кипение жизни.
    Если старшая ее сестра Надежда – Алена Лаптева – все время чем-то озабочена, то Лида захвачена и пленена каждой секундой жизни. Если нужно прилечь, то она с размаху плюхается на пружинистую раскладушку. А делая уроки, прячет неуемную улыбку и разгоряченное от радости лицо в книжку, прижимаясь щеками к шершавым страницам. Может зажмуриться от удовольствия. Говоря с сестрой, вся подается к ней. Слушая, по-доброму хитро улыбается, чуть прищурив глаза, готовая в любой момент выпалить своё громко и решительно – и тут же восторженно замереть. Не может она сдержать и громкий шепот «да» – за стенку – на вопрос любовницы соседа, женат ли он. Все режет напрямик, не терпит несправедливости, не умолчит, не сгладит, как сестра; словно прямодушный бесенок, вся покраснев от обиды, закричит на дядю Митю. Но быстро отойдет: вот уж и улыбается, вот и заливисто смеется. Солнечность к ней возвращается неизменно.
    Сочинение об отказе от личного счастья во имя труда Лида зачитывает обстоятельно; но со смехом. Не сводя глаз с Кирилла – героя Дениса Никифорова. У влюбленных свой язык смешных гримас, и нравоучениям дяди не заглушить их разговора.
    Любви к сестре в Лиде тоже через край: она может вдруг вскочить на кровать, сжать в объятиях старшую, широко улыбаясь набитым хлебом ртом. И как бы ни была сурова Надежда, она оттает. Особенно, когда дело дойдет до подготовки в театральный.
    Торопится Лида, читая отрывок из «Войны и мира», слишком торопится. Бросает строчки, то кивая, то мотая головой. Лоб морщится, язык бессознательно тянется к носу. «Ты спи, а я не могу», – срывающимся шепотом умоляет актриса, соединяя крепко-накрепко Наташу и Лиду.
    Все это талантливо, но невозможно сыро. К тому же Лиду терзают сомнения в своих силах. А времени обрести уверенность уже нет. Приходит приемная комиссия, остроумно недоумевая, какой курс тут занимался, и почему не убрали за собой, превращает комнату в мастерскую, где идет прослушивание. Сексте одновременно утрированно и правдиво, карикатурно и трогательно играет Лиду-абитуриентку. По контрасту с предыдущим прослушивавшимся (лихим и фееричным Вячеславом Чепуренко), Лида поражает своей потерянностью. Спотыкаясь, почти плача, она, мужаясь, читает дальше, одновременно злясь и жалея себя.
    Провал. И Лида бешено «каруселит» с Надеждой, «законом судеб-с» понравившейся вместо нее. Ей, может, и обидно немного, но голова кружится, и она смеется от радости за сестру. Тем сильнее ее возмущение, переходящее в горький стыд, когда дядя выигрывает словесную дуэль против театра одним единственным аргументом: «подумай о сестре». Видя, что Надя отказывается от своего счастья из-за нее, Лида отворачивается к серой облезлой стенке и, сгорбившись, плачет.
    Опаленная несправедливостью выбора сестры, чувствуя невольную вину, она тем мечтательней и решительней бросается к Кириллу, в невозможный, безбашенный, опасный лыжный полет. Пока Кирилл исполняет свой смешной танец с лыжами, Лиду подхватывают чьи-то руки, навесу переодевая в белую ночную рубашку, наматывая на ногу эластичный бинт.
    На Кирилла, ковыляющего на костылях, с двух сторон сыпятся обвинения сестер. Правда, чем жарче упрекает Лида, по-детски спрятавшаяся от него под одеяло, тем горячей готова простить. Но простить не дает Надежда, говорящая дядиными словами, вынуждая быть благоразумной. Рука Лиды крепко сжимает в кулаке маленький букет от Кирилла, а его самого уже выставили из дома.
    Очнувшись, героиня Сексте затряслась от горького смеха, рванулась вслед и упала. Бьется как рыба в сетях одеял, костылей, рук, укладывающих обратно в постель. И всю следующую сцену Лида, доселе такая непоседливая и неуемная, безжизненно лежит на кровати. Взгляд ее застыл, улыбка свернулась в саркастическую усмешку.
    Во втором действии Лида возвращается к движению жизни, но веселость ее теперь какая-то шальная, доведенная до черты. Губу закусывает уже для того, чтоб сдержать слезы. Насмешливо-изучающий взгляд, наклон головы – почти не детский. Она суетливо красится, прихорашивается, собирается на встречу с Кириллом. Кирилл уже женат. Лида благоухает не жизнью – духами.
    Но все-таки шелестит маняще калька ее чертежа, широко пишет она на нем помадой «люблю», вскидывая в воздух, ловя огромный опадающий лист. Ее улыбки теперь быстрые, упрямые, но боязливые — словно украденные.
    По легенде о Тамерлане, рассказанной Шурой, женой Кирилла (Анна Чиповская), люди смеются и песни поют тогда, когда у них ничего не осталось. Как хорошо смеялась Лида прежде, как тускло и зло теперь: «Мы только мошки, мы ждем кормежки». С тем же маленьким букетом, который она когда-то сжимала вслед ушедшему, в тех туфлях на каблуках, что прижимала к сердцу, читая отрывок о Наташе, совсем другая женщина уходит за Кириллом. Она не бросается на шею сестре и даже не отвечает на ее жалобное объятие, отрезая: «пусти». Жесткая, прямая, она не упустит свое «личное счастье» дважды, а пойдет за ним до конца, пойдет на многое.
    …Но вдруг что-то надламывается и раскручивается в другую сторону. Лида уходит от Кирилла навсегда, спустившись в магазин и не вернувшись. Летящие нежные движения рук, распущенных волос в одиночном вальсе. Голос снова светится, но не ярко, а мягко, растушевано. Кажется, она плачет, но, глядя в глаза сестре, вновь обретет с ней детскую близость, как во времена их репетиций и отчаянных надежд.

  4. Павел Антонович

    … очень напоминает Шуру Балаганова, кратко пересказавшего содержание популярной брошюры “Восстание на броненосце “Потемкин”…

  5. Павел Антонович

    Пардон, обмишурился:
    “… рыжеволосый вполне освоился с обстановкой и довольно толково, хотя и
    монотонно, рассказал содержание массовой брошюры “Мятеж на
    Очакове”.

  6. Алина Клец

    Вначале нас накормили табакерковской фальшивкой, поставленной человеком, которому, кажется, ничего не мило и не дорого. Холодным, как рыба, циничным, как дьявол.
    Мне думается, что если бы А.М. был жив, этот человек (режиссер Марин) находился бы в числе его первых врагов. Все-таки, это плевок в Володина. Горькая слюна этого плевка ощутима. Хочется плюнуть в ответ. И я плюю. (К актерам, сразу говорю, это не относится).
    Во-первых, название: «Сестра Надежда». Какое кривляние и многозначительность! Дескать, «надежды маленький оркестрик», «надежда – наша сестра». «Будем надеяться», – говорит сытый и жирный нищему и безногому (в ответ хочется сказать: «Идите к такой-то матери, я не пускаю вас на порог своей души, ибо вы наследите там своими холодными акульими плавниками»).
    Актрисы прекрасные, но здесь чертовски неорганичны. Прямо вижу, как все доказывают мне обратное. Да и откуда здесь органика, если в основе ложь, и все как будто нарисовано на картоне?
    Дескать, спектакль в двух снах. Первый – грезы о советской действительности. А второй – о другой реальности. Смею сказать, режиссер эту реальность тайно одобряет. То есть, как будто осуждает, а на самом деле, это – его реальность, любимая и родная. Успех и смерть души. Ай-ай-ай, как все плохо! Да все прекрасно! Да так и надо! Это мораль сей песни.
    Вообще, как в рекламе про бритье – наступает толпа черных воинов-волосинок с клюшками. Так на Володина наступает толпа Куропеевых и Муравеевых, простеньких, как Вася Сенин, или закончивших Кэмбридж интеллектуалов, но все равно Куропеевых. И они лезут ставить «Пять вечеров» и «Старшую сестру», и все это лапают, грязнят… «Tired with all this… for restful death I cry».
    Пусть мне приснится третий сон, в котором память о маринском спектакле сменится картинами природы, тихой жизнью, и духовная пустота, которой меня травили на этом спектакле, забудется.

Оставить комментарий

Оставить комментарий
  • (обязательно)
  • (обязательно) (не будет опубликован)

Чтобы оставить комментарий, введите, пожалуйста,
код, указанный на картинке. Используйте только
латинские буквы и цифры, регистр не важен.

*

 

 

Предыдущие записи блога