В прошедшем театральном сезоне сразу несколько ведущих театров страны выпустили «Гамлета» по пьесе Шекспира. Самый громкий «Гамлет», безусловно, в Московском Художественном театре с Юрой Борисовым в главной роли. Петербургский сезон 2026/2027 стартовал премьерой «Гамлет» Анатолия Праудина на сцене Театра-фестиваля «Балтийский дом».

Чего ждать от нового спектакля Праудина — читайте в нашем материале.

Мир никогда не был счастлив. Никогда: режиссер Анатолий Праудин драматически настойчив. Начал действие спектакля не по пьесе — задолго до гамлетовского «вывихнутого века», как бы в доисторические времена. Этакие «Хроники Дании». На сцене картонное дерево — райские кущи, под его зеленой кроной живописно расположились король и королева: Гамлет-старший (огромная плюшевая игрушка льва) и Гертруда — актриса Алла Еминцева. Беды ничто не предвещает. Более, играется традиционное «театральное счастье» — свадьба. Из репродуктора звучат торжественные речи и тосты за молодых; поздравления из Виттенберга от сына, Гамлета-младшего; выпивает рюмочку за брата с пожеланиями всего самого Клавдий, никакой не узурпатор и не убийца. Казалось бы!

Но. Слева на сцене — черный космонавт, манекен в ОМОНовском обмундировании. Он был — всегда, есть и будет — все четыре часа сценического действия: не шелохнется. Константа. Абсолют. В самом деле, Гамлета-папу и убивать не надо, чтобы стало понятно: мир никогда не был счастлив. Даже тогда, когда Рай. И никогда не будет. Со злодеем — Клавдием ли, Полонием ли — можно побороться. А здесь, в праудинском «Гамлете», вопроса индивидуальности нет. И вопросов нет — никаких: бессмысленно их задавать нечеловеку ОМОНовцу.

Вывихнутые суставы — и в райский век. В спектакле Праудина вывих буквален: вывихнут сам театр. Сломана конструкция: зритель сидит не в зале, а на сцене; в партере и по верхним ярусам бродят ОМОНовцы («ангелы небесные», как называют их иногда герои); там же — вперемешку со сценой — играется и спектакль (сценограф Екатерина Гофман). Все переломано безвозвратно, но только катастрофа случилась не в конкретный век. Как и ОМОНОвец — тотальное «всегда».

«Вывихнутый» театр Праудину нужен, чтобы проиллюстрировать то, что за окном, и поставить диагноз жизни: вывихнутая. Зритель на сцене — гражданин сценического государства Дания, которая тюрьма, как сказано в пьесе. Гражданин, к которому всегда обращается с посланиями новый король, Клавдий, и безмолвный соучастник всех дальнейших сюжетных преступлений и смертей.

В спектакле все исчерпываться жизненной действительностью: сегодня, «здесь и сейчас», невозможное — вот вам коллекция морока и на сцене. В буквальном смысле коллекция, без «перевода» на художественное. Художественного эквивалента — образа — Праудин не нашел. Просто представил (на самом деле, вывалил) все, что есть. Знак-значение, читаемые всеми, читаемые конкретно, автоматически: ОМОН, решетки, голограммы салютов, похоронки и медицинские свидетельства из репродуктора, Клавдий — Дмитрий Елагин в костюме Трампа, украинская речь, «опасная пьеса». Под стенами Эльсинора — зигующий Фортинбрас в восточном одеянии (кстати, за Данию, по словам норвежского посла, Фортинбрас не дал бы даже пяти дукатов). Перечислять можно не бесконечно, но очень долго: нагромождение знаков, которое ничем не отличается от того, что за окном и по телевизору. И сколько местами сцену и зал ни меняй, все герметично. Но, в конце концов, не с ОМОНовцами же играть и не в клетке устраивать театральные игрища.

Сцена — тюрьма, и, может быть, содержательно больше: даже территория искусства, спасительная в самые невозможные времена, оказывается клеткой. Собственно эстетические смыслы не порождаются. Театр не выдерживает. «Гамлет» — абсолют — не выдерживает. Только тюремные заложники — все: герои, артисты, зрители. Режиссер.

Праудин взял «Гамлета» — да. Но оказался у пьесы в заложниках. Не реализовал: нет вопроса «Быть или не быть?».

Еще до начала спектакля перед нами артисты — будущие исполнители ролей молодых героев. Парни играют в мяч, как в студенческой мастерской разминают и тренируют гамлетовский монолог. Пробуют разное интонирование, разную динамику. Пробуют монолог в разных переводах — Пастернак, Набоков, Морозов etc — множество. По сути, каждый примеряет на себя «роль» Гамлета. Но не получается: ни Гамлета, ни вопроса — ничего. Обрыв монолога в самом начале, и понятна тенденция: за обрывом — обрыв, и еще, и еще. А вместо вопроса — раскинутая на всех актеров констатация: тру́сы. «Вот как совесть делает из всех нас тру́сов», — звучит акцентно в начале и прозвучит множество раз далее. Можно признать «тру́сы», но «Быть или не быть?» — невозможно произнести. Попытка, еще попытка и еще, но так и не найдется тот, кто сможет этот вопрос задать.

Гамлета — нет. Вот здесь только и место Гамлету — Арсению Воробьеву. Замечательный молодой артист (сын актера Дмитрия Воробьева, который в спектакле появляется как призрак-голограмма на ржавой стене). Только его нет: и Гамлета — Арсения Воробьева и артиста — Арсения Воробьева. Хотя! Сценический Гамлет вроде бы переполнен: на героя навесили все, включая футболку с портретом Мартина Лютера, мольбы «Блаженны нищие духом»… Переполнен словами — много, очень много слов. Переполнен состояниями и реакциями: крик, слезы, злоба, отчаяние. Разные стороны характера. Артист может все! Все, но по сравнению с решетками, салютами и смертями, неслышимое. Недейственное: ничто из праудинско-гамлетовского списка не оказывается действенным. Не Гамлет действие запускает. Не Гамлет движет — совершает драматические выборы. Не в его ведомстве драматические повороты и переломы спектакля — никогда и никакие. Все совершается потому, что совершается. Не Судьба и не случай. Просто потому, что клетка, и потому, что ОМОН.

Гамлет — отсутствующий. Вопрос «Быть или не быть?» отправить некому, и нет того, кто может этот вопрос задать.

Гамлетовское убийство Полония, один из вариантов кульминации, — лишь очередное убийство. Да и Полония Гамлет убивает просто потому, что в этом мире — где везде крысы и кровь под праздничный салют — каждый станет убийцей. Даже у того, кто читает «Блаженны нищие…» в руках рано или поздно окажется бензопила. Здесь Гамлет ничем не отличается ни от Полония, ни от Клавдия.

Есть другой традиционный вариант кульминации — сцена «Мышеловки» (в этом спектакле — «Крыселовки»), акцентированная у Праудина. Ее драматическая задача, если говорить о пьесе, в том, чтобы Гамлет убедился: Клавдий виновен. Тогда это трагедия мести. Но ни Гамлету-философу, ни Гамлету-мстителю в этом спектакле неоткуда взяться. Ему не нужно убеждаться в виновности, он знает все самого начала — поверил отцу-призраку. Сцена «Мышеловки» у Праудина — только очередной виток гамлетовского морока.

Чем дальше, тем больше заметно, как Арсению Воробьеву некуда себя пристроить, а Праудину некуда пристроить Гамлета: сколько шагами ни мерь сцену и зал, как в тысячный раз в новом переводе ни пробуй монолог. И какой замечательный ни был бы артист. Вот от этого с ума сойти можно. И праудинский Гамлет — Арсений Воробьев — с ума сходит.

Попадает в клетку, и все попадают в клетку. Бродячие актеры — Сергей Андрейчук и Маргарита Лоскутникова, — которые у Праудина барды. Пытаются под перебор «ля-минор / рэ-минор / ми-мажор / ля-минор» выяснить: а все-таки откуда в Дании взялась черная мамба, от смертельного укуса которой погиб король-лев (так сообщалось в официальных заявлениях). Розенкранц и Гильденстерн в исполнении Дехиара Гусева и Германа Чернова, которые в первой сцене играли с другом-Гамлетом, напарником-Воробьевым в мяч и «пробовали» монолог: поменяли мяч на правительственные райские яблоки, футболки с Мартином Лютером на чиновничьи костюмы, и все жрут, жрут эти яблоки. Варианта не зайти в клетку у них не было, и противостоять, когда в клетке, не получится… Гертруда — Алла Еминцева: перекореженное, вымученное и истерзанное лицо той, которая покорно играла верную жену нового мужа — Клавдия-Трампа — Дмитрия Елагина… Далее все клетки и все смерти по списку пьесы.

То, что претендует на своего рода кульминацию в праудинском «Гамлете», связано отнюдь не с Гамлетом, а с Лаэртом. В исполнении Егора Лесникова Лаэрт — преданный сын, любящий брат, надежный друг. Интеллигент — студент-медик Сорбонны (именно Лаэрт по просьбе отца-Полония делает яд, но вовсе не для короля, а для крыс: просит для настоя Офелию собрать розмарин, укроп, анютины глазки, маргаритки… ничего смертельного!). Лаэрт уезжает в Сорбонну, а потом, узнав о смерти Полония, возвращается, и его перемена радикальна: бензопила. Он бензопилу выбирает и выбирает осознанно — в отличие от Гамлета. Собственноручно по приезде сворачивает шеи манекенам-ОМОНовцам. Лаэрт осознанно собирается мстить за убийство отца. Он не трус. И именно Лаэрт придумывает, что клинок можно отравить — убить Гамлета наверняка.

Ближе к концу спектакля плунжеры вытащат на поверхность сцены ящик с надписью «R.I.P.». Там — кости Уильяма Шекспира. И череп. Гадкий-гадкий, мерзотный череп (так, что даже Гамлету противен его Создатель) и гадкие-гадкие кости. Все прогнило в мире праудинского спектакля. Абсолют Гамлет, который должен выдержать все. Константный для цивилизации Шекспир — и он не выдержал в этом праудинском государстве. Шансов не было. Ящик с костями опустят под сцену — туда, куда вскоре уедут все трупы. На площадке останется только манекен ОМОНовца: бессмертный. В партере — зигующий Фортинбрас.