В Театре им. Ленсовета идут премьерные показы спектакля «Король Лир» по одноименной пьесе Уильяма Шекспира в постановке Федора Пшеничного.

Это дебют молодого режиссера на большой ленсоветовской сцене — на Малой он в 2022 году выпустил «Академию смеха», в 2023-м — скоморошину «Про Федота-стрельца». Теперь

Пшеничный дозрел до крупной формы и до Шекспира. И предложил публике не буквальное следование фабуле, а собственную авторскую трактовку — весьма неоднозначную, еще несовершенную, но бесспорно любопытную и смелую.

Федор Пшеничный пребывает в поиске: вырабатывает свой театральный язык, тщательно подбирает слова, нащупывает ходы, пробует художественные средства, но движется своим путем, раз за разом совершает глубокое погружение в себя и в материал. На основе действительно важных для него причинно-следственных связей истории про предательство (во всех смыслах — от частного к общему, от личного к глобальному) он выстраивает на основе вечной шекспировской трагедии новую композицию. В ней символы, считанные молодым человеком, выражают субъективную точку зрения на поколенческий конфликт, а если посмотреть шире, то на поколенческие ценности. И в этой архитектонике, где Пшеничный — еще и композитор, растерянно тренькает фортепиано, мучительно стонет скрипка, отчаянно гремит барабан, и все выдержано в траурном миноре. Это спектакль-боль, спектакль-прощание, спектакль-прощение, спектакль-размышление. И определенная перекличка с «Гамлетом»: мол, дескать, можно смиряться под ударами судьбы, а можно и оказать сопротивленье. А жизнь пусть всех рассудит, а бог простит или накажет.

Из всех известных переводов пьесы Пшеничный предпочел чуткий слог Андрея Чернова, переводчика и поэта, историка литературы и публициста. В далеком, как теперь кажется, 2017 году, «в другой жизни», еще живой тогда Юрий Бутусов тоже выбрал перевод Чернова для своего «Гамлета» в Театре им. Ленсовета, и Пшеничный играл там Офелию. Возможно, ту прежнюю, прекрасную, беззаботную жизнь, которая случилась с нами ненадолго, как детство, а удалилась безвозвратно, как молодость, и хоронят в первой сцене «Короля Лира». Это может быть и неким фигуральным ответом на популярный интернет-мем «Верните мне мой 2007-й», и переосмыслением Марины Цветаевой («Тоска по родине! Давно разоблаченная морока»), и режиссерским парафразом строки «Как хорошо мы плохо жили» из стихотворения «В те баснословные года» Бориса Рыжего…

В пылком этом спектакле вообще много поэзии — даже не в смысле ритма и рифмы, а в плане особого, экспансивного взгляда на мир, который рассыпается пеплом, рассеивается прахом, утекает сквозь пальцы. И недаром в финале, после всех обманов и интриг, безумств и убийств, битв и потерь, груды стульев (старых списанных зрительских ленсоветовских кресел) медленно, но верно вздымаются огромными, жуткими, никчемными гроздьями (кощунственно цинично, но страшно красиво). Ибо, по Бродскому, «мы, оглядываясь, видим лишь руины»…

Воображаемый покойник и его иносказательные похороны, с которых начинается спектакль, так и остаются для многих зрителей загадкой. Однако есть в такой завязке простой, чисто функциональный ход. Его используют в кино (и тут снова незримой «тенью отца Гамлета» возникает Бутусов — со своим «Макбет. Кино.»). Первое появление героев — даже «из затакта», голосами на фонограмме — обозначает их натуру и рисует исходную точку, от которой пойдет отсчет их внутренней трансформации к финальной реинкарнации. Так, например, Лир здесь изначально является шутом, ведет себя как клоун. Мир, каким мы его знали, явно рушится, подходит к концу, а всевластный король безмятежно, с упоением исполняет уморительные репризы — и тем тягостнее его последующее угасание и немощь.

Как раз характеры персонажей, каковыми они пришли — к началу истории и на панихиду — считываются очень ясно. И это при том, что в спектакле нет четкого зафиксированного распределения ролей. Как и в спектакле «Про Федота-стрельца», есть лишь список занятых в спектакле артистов. И вот просвещенной части публики видится, что Анна Мигицко играет две роли — Корделии, младшей дочери короля, и королевского шута, с которым Лир пойдет, как Чацкий в «Горе от ума» у поэта Грибоедова, «искать по свету, где оскорбленному есть чувству уголок». А неискушенный либо непредвзятый зритель может решить, что Анна-Корделия нарочно переоделась шутом, чтобы быть рядом с отцом в горе и в радости, так, что даже смерть не разлучит их, и руины у себя за спиной они не увидят, ибо назад не оглянутся.

Чистосердечная любовь Анны Мигицко — Корделии к Сергею Мигицко — Лиру в чем-то сродни пушкинскому «Я вас любил так искренно, так нежно». Эта любовь — непритворная, сентиментальная. Эта преданность — самоотверженная, абсолютная. В том, как отец и дочь смотрят друг на друга — и в душу друг другу. В зеркальном отражении поразительно схожих жестов и мимики. В одинаковом выражении одинаковых лиц. В истинной внутренней гармонии родных людей и равноценных партнеров.

На сцене творится подлинная магия — иначе и не скажешь, когда «2 Мигицко 2» всем своим существом, каким-то животным нутром играют судьбу своих персонажей — отверженных упрямцев, стойких блаженных неразлучников. От них не то что глаз не отвести — иной раз дышать забываешь. Нет, разумеется, отдаешь должное работе всего актерского ансамбля спектакля и каждого исполнителя в отдельности. А состав хорош, силен, каждая роль достойна внимания — в особенности чеканно созданный Евгением Филатовым образ несчастного графа Глостера, подло обманутого собственными сыновьями.

Конечно, обращаешь внимание на неспроста зияющую черноту почти пустотой сцены: вся машинерия «кишками наружу», душой нараспашку. Видишь и понемногу осмысляешь тьму, подступающую со всех сторон, накрывающую с головой. Отмечаешь меткие говорящие детали костюмов, грима и реквизита. Ценишь продуманную выверенность деталей «кисти» художника Николая Слободяника. Наслаждаешься ритуальной эффектностью смертельной схватки на поле брани, поставленной режиссером по пластике Александром Челидзе со всей назидательной страстностью современной хореографии. Считываешь весь визуальный и танцевальный текст и видишь за ними масштаб невербального подтекста спектакля.

Но именно от созерцания чарующего взаимодействия героев обоих Мигицко, безоглядного их перевоплощения в обездоленных существ, кровоточащими сердцами сросшихся и улыбающихся друг другу вопреки всему, зал замирает, цепенеет. Есть «много званых, мало избранных», кто смог бы столь круто, столь чутко, столь филигранно, буквально на клеточном уровне взаимодействовать друг с другом в образах Лира и Корделии, короля и шута, гордеца-безумца и ангела-хранителя, как эта пара — отец и дочь в жизни и на сцене.

И какое удивительное совпадение, какое невероятное чудо, какой счастливый случай, что им довелось стать полноправными партнерами и исполнить именно эти роли — именно вместе.

И, как писал в «Бородино» поэт Лермонтов, «будь на то господня воля», стоило бы вручить Сергею и Анне Мигицко все возможные театральные премии — за лучший актерский дуэт. Спешите видеть.