Сегодня театры переживают вампиловский бум. Только в Петербурге идет как минимум пять «Старших сынов»! Все они чем-то неуловимо похожи друг на друга и с разной степенью убедительности воспроизводят некое условно-театрально-комедийное видение пьесы. Но есть среди них тот, что выделяется из общего ряда, — недавняя премьера Галины Зальцман в Театре имени Ленсовета.

Это непривычный Вампилов. Без псевдобытового жизнеподобия, которое так часто эксплуатируют театры, смешных актерских реприз, помогающих установить с залом быстрый и надежный контакт, без попытки театрализовать эпоху. С почти стертой любовной линией Нины и Бусыгина… При внимательном отношении театра к авторскому тексту, оставленному почти без изменений, популярная лирическая комедия с элементами водевиля модулирует у Зальцман в минорную тональность. Это спектакль сегодняшнего, современного содержания. Вроде бы все на своих местах, а звучит по-другому. Известный сюжет оправлен в рамку новых предлагаемых обстоятельств, в центре которых Андрей Сарафанов — Александр Новиков.

В связи с этой премьерой вспоминают двух предыдущих студенческих «Сыновей» на ленсоветовской сцене: спектакли Игоря Владимирова (1974) и Юрия Бутусова (2001). А мне вспомнились «Свидания в предместье» Виктора Крамера в Театре комедии им. Н. П. Акимова (2007). Там в центре спектакля тоже был Сарафанов, которого играл Анатолий Равикович. Его герой, артист до мозга костей, выходил к домочадцам как на сцену. Тайком опрокидывал чекушку, по-дирижерски взмахивал рукой — и все начинало вращаться вокруг него. Он был дирижером своего семейного «оркестра», повелителем домашнего хаоса, из которого черпал силы и вдохновение.

Сарафанов-Новиков повелевает только собственными фантазиями. Вопреки фабуле пьесы, в спектакле Галины Зальцман интрига с появлением «старшего сына» разыгрывается в воображении Сарафанова, человека одинокого, всеми покинутого.

Нет здесь никакого «предместья», необычно само пространство сарафановского дома, созданное Семеном Пастухом, — с высокими, под самые колосники, стенами и гигантской входной дверью, несоразмерной человеку. Дверь открывается сама собой, а за ней зияет черная пустота. Из этой театральной тьмы появляются герои, припорошенные искусственным снегом. Образ дома, давно покинутого жильцами, пустого, неуютного, со щербатым полуразобранным паркетом, истертыми временем советскими обоями и скованным вековой наледью холодильником «Родина» оставляет чувство щемящей тоски и острого сожаления о несбывшемся. О той отнятой, непрожитой жизни, что осталась в сарафановской памяти как цветущая ветка вишни в далекой послевоенной весне. Та весна уже никогда не повторится, как и молодость, перемолотая войной.

Это спектакль о чуде, которое не случилось, о мечте, которая не сбылась. Сарафанов здесь тоже дирижирует: по взмаху его руки грянет духовой оркестр мелодией «Русского вальса» Шостаковича, сверкнет таинственно хрустальная люстра, затарахтит внезапно проснувшийся холодильник, забубнит телевизор… И дом оживет, закружится в ритме вальса, наполнится тенями прошлого. Тени тут, впрочем, вполне осязаемые, военные. Это сарафановские однополчане, совсем еще мальчишки (их играют студенты мастерской А. Алексахиной). Закутанные в серые пальто-шинели, с музыкальными инструментами вместо ружей за плечами, они выглядят театрально, но узнаваемо. Тут нет буквального, бытового воссоздания внешнего вида солдат, но образ считывается (художник по костюмам Яна Глушанок).

Сарафанов в этом спектакле отнюдь не блаженный, как называла его бывшая жена, и не маленький человек, добродушный артист-неудачник, закатывающий концерты своим домочадцам, каким играл его Евгений Леонов в фильме Виталия Мельникова. Перед нами герой, чьи жизненные обстоятельства оказались несоразмерны ему, непереносимы. Он, вероятно, должен был погибнуть на той войне, как многие другие, но отчего-то остался жив. Приспособился, даже смирился, и, как пел Владимир Высоцкий, «скис душой».

Он влачит свое постылое существование, спасаясь ложью, которая осточертела его близким. «Все уезжают, все уезжают, кто куда!», — отчаянно кричит Сарафанов, и в этом крике слышится сожаление не только по поводу детей. Они и правда давно хотят сбежать, но что-то держит их в этом доме, как в заколдованном круге, какая-то болезненная привязанность… Любовь, перемешанная с жалостью? Или жалость под маской любви? Вот Васенька — Сергей Филипович узнает, что отец ходил к Макарской, чтобы просить ее быть с ним поласковей, — а значит, снова обман, притворство. И Васенька, и так взвинченный до предела, в отчаянии рвет с рукава пуговицу, только что пришитую Макарской. Пуговица не отрывается, и он тянет, тянет нитку, которая оказывается бесконечно длинной и липкой, как паутина, душит его; он корчится, тщетно пытаясь высвободиться, но только сильнее запутывается.

Именно ложь становится тем ключом, что открывает для случайных попутчиков Бусыгина и Сильвы дверь этого дома. Бусыгин Александра Крымова приходит с хрестоматийной вампиловской фразой «у людей очень толстая кожа. Их надо напугать или разжалобить», но в лице Сарафанова сам встречает человека, на которого невозможно смотреть без жалости. Бусыгин становится для Сарафанова долгожданным чудом, внезапным оправданием его проигранной, несбывшейся жизни, потому что «сыну» понятно его состояние.

Но фокус в том, что это не просто ложь. Это иллюзия, игра сарафановского воображения. Поэтому так невыразителен Бусыгин-Крымов, как будто мы видим его сквозь мутное стекло. Он приходит из зала, у него открытое, приятное лицо, в нем нет надлома, но есть готовность понять. В финале спектакля, как на фотографии, замирает «счастливое» семейство Сарафанова: «Вы все мои дети, потому что я люблю вас». Но уже поздно, слишком поздно. Под хоровое пение мальчиков, затягивающих тот самый навязчивый мотив «Русского вальса», сцену один за другим покидают все, кроме Сарафанова. Он снова остается один, посреди разоренного дома. И если пригрезившийся ему Бусыгин готов его утешить и открыть свои объятия, то в общей концепции спектакля образ Сарафанова полон сегодняшней безысходной тоски. Это горький, трагический Вампилов, автор «Утиной охоты». Нет утешения этому Сарафанову. И будущего тоже нет