В спектакле «Козинцев. Гоголиада», выпущенном на Новой сцене Александринского театра Никитой Кобелевым (автор идеи и режиссер-ассистент Антон Оконешников), прослеживаются два равноправных сквозных сюжета. На тему «художник и его неудовлетворенность собой» периодически накладываются и совмещаются с ней выпуклые зарисовки «художник и власть».

Как понятно из названия спектакля, драматургами Анастасией Букреевой и Антоном Оконешниковым взяты фигура Григория Козинцева и его нереализованный замысел начала семидесятых годов XX века — по «Петербургским повестям» Гоголя. Жанр постановки определен как «съемка фильма, которого не было».

Гоголевские образы не оставляли режиссера, начиная со спектакля «Женитьба» (1922) «Фабрики эксцентрического актера» и немого фильма «Шинель» (1926), сделанного им совместно с Леонидом Траубергом (кадры той «Шинели» мелькнут в сегодняшнем спектакле). Спустя же почти полвека Козинцева гнетут, по версии Александринки, безуспешные поиски нужной степени гротеска, назойливые проявления цензуры свыше, жесткое урезание бюджета, глумливые призывы к компромиссам. Финал предсказуем: смерть режиссера от инфаркта — с ощущением полного одиночества, когда все соавторы, в том числе и по воплощенным замыслам Гоголя, ушли из жизни вперед него («льдина откалывается, я плыву один»).

Звучит схематично, однако в пространстве, предложенном сценографом Анастасией Юдиной, выглядит скорее фантасмагорически, как фантасмагорична фигура мечущегося по сцене Носа — сморщенного, в складках, будто слоновья кожа, в черной крылатке и с кисточкой-хвостом.

Киномир в спектакле почти полностью умещается на черном поворотном круге, периодически вращаемом вручную. Две серые стены, сошедшиеся под углом градусов в 120, высятся за кругом. Они испещрены трещинами и часто выступают экранами, оказываясь порою зеркальными отображениями друг друга. Поверхность круга похожа на пепелище — не то сожженные страницы рукописи, не то уничтоженные огнем кинопленки, не то черный снег, выпавший на гоголевский Петербург Козинцева.

На круге суетятся две ассистентки в серых брючках и блузках, обликом почти близняшки, с хлопушками и блокнотами. По экранам бегут строки записей Козинцева. Сам же режиссер в полупальто, белой рубашке с галстуком и черном берете сидит, нахохлившись, сбоку и поодаль, ближе к зрительским рядам, — до поры не вмешивается и не прибегает к мегафону. Непреклонность и неуживчивость Козинцева его исполнителю Игорю Волкову еще предстоит продемонстрировать. Пока же мы видим на экранах уныло-обреченное выражение лица, отражающее то, что режиссер думает о снимаемом в реальном времени эпизоде «Шинели», кстати, довольно эффектном — с Акакия Акакиевича, представленного в полутьме крупным планом, пара налетчиков в миг сдергивают новую шинель.

Следуют дубль за дублем, режиссер безжалостно решает заменить артиста, выслушивает по этому поводу всевозможные недовольства, репетирует и снимает дальше, требует «чертовщины, как в жизни», выдвигает бутафорам невыполнимое требование создать «черную дыру как реальность» и вконец изводит всех трехнедельным ожиданием снега для натурных съемок, не соглашаясь использовать асбест. Так что белого цвета к черно-серой гамме так и не добавится.

В конечном счете, все претензии к мельтешащим на съемочной площадке людям (или их к Козинцеву — тут уж как посмотреть) сводятся к следующему: «он требует сути и не терпит кино для настроения».

Складное брезентовое кресло перемещается вместе с режиссером в центр съемочной площадки, лицо Козинцева—Волкова, свидетельствующее о работе мысли, подолгу транслируется на каждую из стен-экранов. Внезапно одна из них, напомнив о могильной плите, начинает угрожающее движение — кренится вниз, а над ней выплывают столь же монументальные и столь же серые буквы ХУДСОВЕТ. Худсовет вещает невнятным мычанием, но ясно, что упрекает, распекает, стращает — аргументы самого режиссера в ответ сформулированы и артикулированы предельно четко.

Худсовет отправляет к Козинцеву одного за другим новых сценаристов — обоих карикатурно исполняет Иван Трус. Режиссер же, явно осознавая бессмысленность сопротивления, все-таки упрямо стоит на своем: «Гоголь — мой сценарист».

Начальственная суета и давление сказываются на работе над очередными эпизодами, приводя усталого Козинцева ко все большей опустошенности. Во всяком случае, на просмотре отснятого материала он демонстрирует собравшимся пустой экран, ибо всё не то: не те силы, не те мысли, не те соратники.

Игорь Волков, уже игравший умирающего Гоголя в спектакле «Ваш Гоголь» Валерия Фокина (в нынешней премьере использованы макеты петербургских зданий Марии Трегубовой из той работы, идеально вписывающиеся в серо-черный антураж), теперь предстает скоропостижно умирающим Козинцевым, выбравшим не идти на уступки и не отказываться от своего представления о Гоголе.

Есть ощущение, что к финалу спектакль «Козинцев. Гоголиада» несколько выдыхается, как выдыхается и его герой, измученный «департаментом подлости и вздоров». Впрочем, энергично транслировать в театре энергию неудачи — максимально непросто.

«Проповедь, исповедь, анекдот — по-другому жизнь не складывается», — уверяет здесь Козинцев и всей своей биографией не соответствует этой формуле. В спектакле Никиты Кобелева и исполнении Игоря Волкова он смиренно демонстрирует несмирение, даже в монологе после собственной смерти.