В Театре имени Ленсовета поставили «Старшего сына» с Александром Новиковым в роли Сарафанова

Для Театра имени Ленсовета «Старший сын» Александра Вампилова — пьеса знаковая, если не сказать судьбоносная. Именно с нее (в постановке Игоря Владимирова) в 1974 г. началась история Ленинградского молодежного театра. В 2001 г. Юрий Бутусов с тем же названием взорвал театральную жизнь двух столиц, получив номинацию на «Золотую маску». 24 года спустя пьеса вернулась в репертуар знаменитого театра — на этот раз в волнующей и проницательной постановке Галины Зальцман.

Зальцман — одна из самых ярких режиссеров среднего поколения, ее спектакли идут в лучших театрах Москвы и Санкт-Петербурга. А ее постановка «Я нанял убийцу» стала лауреатом «Золотой маски» 2021 г. Выучившие Зальцман мастера — Алексей Бородин и Юрий Погребничко, отсюда и тончайший психологизм ее работ, и редкая для женщин-режиссеров ясность художественной формы.

Вершина советской драматургии — пьеса Александра Вампилова, ознаменовавшая собой приход новой искренности в литературу, — «откликнулась» на мирочувствование режиссера. Зальцман не только сумела визуализировать бесконечный объем володинского подтекста (жанровая обманчивость пьесы бросается в глаза — она упорно притворяется мелодрамой и комедией положений, не будучи на самом деле ни тем ни другим), она его расширила и углубила. Да, новый «Старший сын», как и все предыдущие, — спектакль о несбывшейся жизни. Но еще о том, что это действительно может быть поправимо, ведь есть вера в человеческое братство. И те, кто эту веру оправдывает. Редкий в сегодняшние времена посыл. И необходимый.

Сарафанов-старший в блистательном исполнении заслуженного артиста России Александра Новикова персонаж одновременно архетипичный и архисложный. Эгоистичный, но жертвенный, бесстрашный, но беспомощный. Он хотел работать в филармонии (у Вампилова он там до определенного момента и работает), но война и контузия перечеркнули надежды. Оглохший музыкант, затерявшийся в фантомах прошлого (по сцене то и дело бродят погибшие на войне товарищи Сарафанова), стал играть на похоронах, танцах и врать всем про карьеру. Жена ушла от него, двое детей тоже вознамерились покинуть родной дом. Дочь — убежать в замужество, сын — в любовь к зрелой женщине, а после неудачи — на сибирские стройки. Когда в этой расстроенной жизни появляется лже старший сын, вдруг снова обретут плоть мечты юности, возникнет перед глазами образ любимой девушки и яблонь в цвету (замечательная деталь — усыпанные нежными белыми цветами ветки появляются на сцене каждый раз, когда Сарафанов вспоминает свою Галину), все снова покажется возможным.

Хрупкость этой надежды ощутима в спектакле почти физически. Она рождается из мельчайших нюансов актерской игры, застывшего в глазах отчаяния, прорывающегося в нежности жестов внезапного чувства, мелькнувшей в уголках губ улыбки, усталом повороте головы и вдруг опущенных плечах. Сарафанов, безусловно, главный герой, трагическая огромность его фигуры очевидна. Несмотря на то что Бусыгина, Сильву, Нину, Васеньку, Макарскую и Кудимова играют замечательные артисты (труппа Театра имени Ленсовета всегда была одной из самых сильных в стране), спектакль вполне мог бы быть моно. Не случайно воображаемых коллег-музыкантов в несбывшемся для Сарафанова оркестре филармонии изображают картонные фигурки. Наверное, такие же фигурки могли бы изображать и всех остальных. Сарафанов разбирается прежде всего с собой — со старыми мечтами и новыми надеждами. Он задает вопросы самому себе. И находит ответы через нелепую (она вполне могла бы быть воображаемой) историю с сыном, которого никогда не было: любить чужих как родных, а родных как самого себя. Любить и веровать.

Спектакль очень внятно утроен. Основную организационную нагрузку Зальцман распределяет между музыкой (спектакль насквозь прошит «Русским вальсом» Дмитрия Шостаковича, его в своем воображении исполняет Сарафанов, его же напевает Бусыгин, утешая «отца») и сценографией (художник Семен Пастух). Вся история разыгрывается в гигантского размере комнате — зритель видит три стены с пожухлыми обоями грязновато-желтого цвета и нечеловеческих размеров входную дверь. За счет видеопроекций пространство периодически становится внутренним двором, который со всех сторон продувает зимний ветер (он же — ветер воспоминаний о войне и первой любви). А благодаря опускаемой в нужный момент с колосников хрустальной люстре — залом филармонии, в котором не суждено было выступать Сарафанову.

На первый взгляд знакомый советский уют за счет преувеличенных размеров начинает казаться угрожающим, давящим, почти разрушительным. И он же подчеркивает главную черту характера главного героя — его незащищенность и распахнутость всем ветрам назло. Концептуальность визуального кода отлично гасит сентиментальную слащавость, которой грешит эта пьеса, если поставить ее неглубоко. К счастью для артистов и зрителей, новый «Старший сын» — очень умный спектакль. Дающий надежду всем обиженным судьбой, войной и друг другом.