Театр юных зрителей имени А.А. Брянцева выпустил «Чайку» в постановке москвича Павла Сафонова, и этот спектакль, несмотря на все ляпсусы, недоумения и локальные провалы, не оставляет место равнодушию. Здесь нужно либо уходить в антракте, либо неистово аплодировать на поклонах.

На премьерном показе, собственно, так и случилось. Яркая, крикливая и кривляющаяся «Чайка» не нашла отклика у многих — после первого действия часть публики с клекотом негодования устремилась в гардероб, а потом на волю, освободив едва ли не треть кресел. Можно понять: по форме от Чехова в спектакле не осталось ничегошеньки — одни перья. Но парадоксальным образом режиссеру удалось оставить суть, прописанную Антоном Павловичем. Как так получилось, не знаю: мизансцены часто абсурдны, работа режиссера с молодой частью состава явно не задалась, сдержанный характер действия подменен почти клоунскими переподвывертами.

Траур — да, он есть. Но блестящий, манерный, глумливый, порой хохочущий. Даже откровенно дешевые постановочные приемы работают — и присутствие на сцене той самой мировой души почти осязаемо. Постановка ни на что не похожа, сама по себе. Она необщего плана, там нет ни прозекторского поклонения классике, ни навязчивого выпячивания «смыслов». По сути ничего нет. Смотри сам, думай сам и сам решай, что тебе со всем этим делать. Если в процессе просмотра получится справиться с первоначальным императивным позывом на выход, то затем, после домашнего осмысления и переживания прожитого в этот вечер, у думающего зрителя возникнет желание повторить этот опыт. Тюзовская «Чайка» — спектакль, который хочется увидеть вновь. Мало о какой другой премьере петербургского сезона можно так сказать.

Тон задается разу же: на вечный вопрос Медведенка о причине хождения в черном Маша предсказуемо, по тексту, отвечает — это траур. Но отвечает деланно, крикливо жеманясь, с кульбитами. Такую манеру пребывания на сцене наследуют почти все персонажи, и это кажется дурным тоном и бевкусицей — до тех пор, пока колдовское озеро в усадьбе Сорина, представленное стараниями сценографа Максима Обрезкова зеркальным пластиком и смятой фольгой, не поглотит зрителей глубиной происходящего. Потом все эти поведенческие девиации воспринимаются естественными и единственно возможными для такого сюжета. Даже нервный паркур Треплева, в прямом смысле кидающегося на стены руками и ногами, выглядит как классический «обман неопытной души» из «Онегина». Пушкин, кстати, присутствует в спектакле, но иначе: действие обрамляется чтением не менее хрестоматийного «Храни меня, мой талисман» — и к чему это приписать, я так и не понял.

Еще остался абсолютно непонятным метод, который применил Павел Сафонов — щукинец и вахтанговец — в работе с молодыми актерами. Увы, образы Треплева, Заречной и Маши поданы просто провально с точки зрения «правильного» зрителя. Богдан Коршунов — Треплев, Ирина Волкова — Заречная и Маша — Алиса Золоткова, в отличие от остального состава одеты художником Евгенией Панфиловой во вневременной casual, порой неряшливый и агрессивный. Это наверняка должно что-то подчеркивать. Думаю, что режиссер поставил задачу дать такой крой, чтобы побольше развивалось, хлопало, а то и громыхало. Страдающая, а после еще и пьющая Маша щеголяет в громоздких и напоминающих копыта ботинках: инфернальная поступь оттеняется готическим макияжем персонажа. В разговоре с Тригориным за завтраком она ожесточенно шпыняет обувными носками по расставленным на уровне пола рюмкам, распиная свой делирий до эпических масштабов. Подобный разрыв-надрыв сопровождает ее общение с другими персонажами все время действия, указуя на обреченность, тоску и трагический жребий. Спору нет: Маша в «Чайке» едва ли не главный носитель невыносимости бытия В ее жизни нет места ни любви, ни творчеству, ни малейшей надежде на выход из беспросветности. Но эксперимент с агрессивным страданием не удался. Это же Чехов. Его гораздо лучше играть внутренне, а не внешними признаками ментального и эмоционально-когнитивного неблагополучия. А пока же разбиваются не надежды, а только сокрушаемые Машей рюмки, да суставы с голосовыми связками работают сверхурочно.

И все же работа Алисы Золотковой кажется исполненной смысла на фоне физкультурных эволюций Треплева и Заречной. Оценим еще раз способность их одеяний к парению в воздухе: к кульбитам персонажей добавляются порывы. В этих костюмах так удобно романтически бегать! Костя с Ниной и бегают. И прыгают. Резвятся вовсю. Треплев так и вовсе наматывает круги вдоль круглой тюзовской сцены-арены. То ли загнанные животные, то ли дети, которых жестоко обломала жизнь. И — обратите внимание — именно здесь, в этих нелепых мизансценах, все же прорастает чеховский посыл. Гениальная режиссура или все настолько плохо, что даже хорошо? Не знаю ответа.

Есть еще одна беда, которую не избыть даже пребыванием в отменной физической форме. Это откровенно картонный психологический рисунок роли и Треплева, и Заречной. Если Богдан Коршунов дает Чехова, кривляясь и гримасничая, то Ирина Волкова Чехова не дает вовсе — даже перемена белого платья на черное ближе к финалу не помогает. И я не думаю, что дело в актрисе: в брянцевском ТЮЗе бездарей не держат. Снова склонен предъявить претензии режиссеру — выходит, не расчертил, не показал актрисе в полной мере и не доказал ничего. Одно оригинальничанье. Священный текст про людей, львов, орлов и куропаток актриса начинает в позе эмбриона, посыпающего себя блестками. А дальше пошли такие унылые завывания, что полностью разделяешь эмоции Аркадиной, через спину кинувшей в зал злой вопрос: «Это что-то декадентское?» — у Чехова, кстати, тихая реплика. Подобное развращение образа Нины приводит к театральной катастрофе. Прозвучала вечная фраза «Умей нести свой крест и веруй», но веровала Заречная, а крест несла публика в зале.

В результате такой работы молодой части команды у спектакля странный привкус полуфабриката. В «Чайке» несколько кульминаций. И такие, как финальный разговор Треплева с Заречной, уже упомянутый завтрак Тригорина с Машей и особенно объяснение Нины и Тригорина перед отъездом того из усадьбы превращаются в какую-то манную кашу с претензиями — в случае с Машей, конечно, еще и с алкоголем.

И снова вопреки всему из сора прорастает трава. Но уже понятно почему. В ТЮЗе имени Брянцева одна из сильнейших трупп, которую администрация держит в тонусе: премьеры здесь часты и они заставляют попотеть. Ломаная, деланная и изматывающе жестикулирующая постановка получилась несбалансированным аттракционом. На одной стороне качелей поместили экспериментаторов, на другой уселись состоявшиеся артисты. Да так, что режиссер с молодыми полетели как та чайка: творческий пинок мастеров породил крылья. Кузьма Стомаченко — феноменальный Тригорин: домашне-никчемный персонаж моментально вспыхивает, становится острым, жгучим, опасным — и снова превращается в благодушную аморфную массу. Кирилл Таскин показал управляющего Илью Афанасьевича Шамраева истеричным хозяйственником-фанфароном, и это было очень интересно. Одно только обреченное сидение в кресле с жалкой зеленью в руках брата Аркадиной Петра Сорина значило больше, чем вся суета вокруг, — патриарху труппы Валерию Дьяченко достались жаркие рукоплесканья не только за пронзительную старческую немощь персонажа, но и за игривость и даже некоторую шкодность, простите за жаргон.

Еще одно страшное и нелепое объяснение в спектакле — приставания Полины Андреевны к доктору Дорну. Здесь должны быть рыданья, а публика хохочет.

Александр Иванов показал врача таким резонером, что прямо запахло старым томиком Чехова — настолько это во вкусе писателя. В роли Полины Андреевны выступила Анна Лебедь (Кочеткова) — клоунесса maxima петербургской сцены. В своем платье, смахивающем на попону цирковой кобылы и оконную штору в Доме культуры одновременно, актриса и прекрасна, и отчаянно некрасива. Жажда любви и понимания почти переходит на физиологический уровень, но образцовое комикование вдруг обращается в прах и крушение и жизни, и надежд. Как же широко рассыпались с огромного круглого подноса ее безысходно красные сливы, которыми никто, абсолютно никто не захотел полакомиться. До слез.

Еще есть Аркадина. Настоящая бенефисная роль Анны Дюковой, артистки всепоглощающего отрицательного обаяния и шарма. Ее Ирина Николаевна — актриса, конечно же, любящая и сына, и брата, и Тригорина, но больше всего — себя. Оттого и выклевавшая всем глаза (не пугайтесь — в переносном смысле), перед тем зачаровав окружающих провинциальным полетом и романтическим опереньем. Одеяния Аркадиной вводят в оторопь: самое алое из возможных платье-плащ сменяется не менее космически-красным платьем в пол с длинной нитью бус, странный брючный костюм с чуть пьяным линейным принтом, солнечные очки с платком, повязанным на манер старой европейской клуши (платок выглядит уж очень дорого, не по-крестьянски). Остроносые вызывающе лакированные туфли на шпильке цвета артериальной крови — вполне себе предмет фетиша. Во все это великолепие упакованы отточенный жест, хищная мимика, вальяжность матроны — и тщательно замаскированные, подлинно чеховские беззащитность, опустошенность и обреченность. В чем достижение режиссера? В том, что в одном спектакле он мастерски развел двух экстра-актрис: айсберги не столкнулись.

Что сказать еще, какие дать советы и оценки. Вот если бы перевернуть и потрясти за ноги, как Буратин, молодых актеров, чтобы из карманов вывалились золотые оценки, которыми их наверняка привычно напичкают окружающие! И порекомендовать последить за старшими коллегами. Не проситься в ученики: никто ничего не скажет и никаких секретов не выдаст — актерство вещь жестокая. Просто приглядеться, намотать на ус, подворовать. И все получится: пребывание в тюзовской труппе само по себе шанс. Да, кстати, — есть же Никита Остриков в роли Медведенка! Вот кто все смог в своей роли: отрада для глаз и чувств в своей ненавязчивой неказистости и тонко переданной нелепости.

Напоследок снова о главном. Как в основном сейчас бывает: сидишь в зале, а на сцене — натуги, потуги, режиссерские актуализации: хорошо еще, если высосанные из пальца, а ведь бывает и просто что-то высморканное на классический текст. А Сафонов с актерами каким-то чудом смогли показать саму жизнь, увиденную когда-то Чеховым и сохраненную им для нас, потомков — нелепую, смешную, ужасную и погубленную. О, тюзовская и чеховская «Чайка», ты прекрасна — со всеми своими яркими проплешинами и провалами.