Пресса о петербургских спектаклях
Петербургский театральный журнал

ВЕСЬ ЭТОТ МАСКЕРАД

Гастроли Александринского театра в Москве продемонстрировали мастерство труппы, в том числе редкое для драматического актера владение телом и маской. Но речь пойдет не о «Маскараде» Валерия Фокина, в котором Петр Семак в роли Арбенина примеряет не только парик и костюм Юрия Юрьева из мейерхольдовского спектакля 1917 года, но и его образ в целом, а в финале и вовсе превращается в куклу. Речь пойдет о двух других работах Александринского театра, показанных в рамках фестиваля «Золотая Маска».

Вплоть до поклонов не снимают маски исполнители «Ворона» Карло Гоцци в постановке Николая Рощина. Выразительные маски с длинными дредами, официальные черные костюмы, персонажи различаются лишь навсегда зафиксированной, но чрезвычайно выразительной «мимикой». Один Виктор Смирнов в роли волшебника Норандо не скрывает лица, но его номенклатурный образ — тоже своего рода маска, только социальная. Маска каждому диктует свою пластику, удлинняет гибкое тело и определяет жестикуляцию красноречивых кистей рук, делает более значительным голос. Так происходит, например, и очень удачно, у Тихона Жизневского в роли Дженнаро.

Николай Рощин сам сочинил монохромную сценографию с лестницами и переходами. Огромное пространство, в которое при этом не может протиснуться Людоед, оказывается местом действия камерной семейной истории с квартетом основных действующих лиц. Они рождены для страдания, их душевные муки имеют видимое физическое выражение. Тело короля Миллона (Александр Поламишев) словно по расписанию бьется в припадке, сопровождаемом привыч-ными восклицаниями: «О ворон, ворон». Тело его брата Дженнаро подвергается пытке перед признанием. В обоих случаях обнаженная в рамках приличия натура свидетельствует о крайнем внутреннем беспокойстве. Тело искалеченной Панталоны (Елена Немзер) сохраняет выразительность движений даже в бинтах и с подпорками, а представленная до поры гуттаперчевой куклой-манекеном Армилла готова терпеть на брачном ложе издевательства над каждым своим суставом.

В этом мире убивают, не задумываясь, по первому настоянию, кровь льется рекой. Не брезгуют с особым цинизмом «замочить» в стиле Тарантино и самозванку «из публики» — наследницу Карло Гоцци, расположившуюся в ложе. В итоге состоится не единожды обещанное превращение — не в статую, а именно в мрамор, в промышленную заготовку, куда шумным механическим способом заточают человека. Спектакль выходит одновременно и смешным, и страшным.

Максим Диденко в спектакле «Земля» театрально трактует одноименный немой фильм Александра Довженко 1930 года (заключительная часть так называемой «украинской трилогии» кинорежиссера, две другие части — «Звенигора» и «Арсенал»). В интерпретации Диденко Земля представляет не героическую Родину-Мать, а скорее Мать Сыру Землю, наделенную языческой силой. Земля — ни в коем случае не планета и даже не собственность, а почва и пыль. Немое кино близко по пластической выразительности современному театру. Хотя в фильме Довженко много улыбаются и плачут, здесь же мимике и слезам не придают существенного значения. Метафора спортивных соревнований диктует пружинистую актерскую пластику, ведь сегодня в роли физического труда часто выступает спорт, а мяч можно примерить и в качестве гробовой подушки.

В «Земле» портфели, надетые на головы тройки агитирующих, превращаются в подобие личин, под которыми обнаруживаются вполне правдоподобные свиные рыла. Более реалистичная округлая маска младенца в соединении с тренированным мужским торсом выглядит еще более впечатляюще. Получившаяся фигура старательно выворачивает руки от плеча до кончиков пальцев и выгибает спину. Она устрашает диспропорцией, одновременно вызывает жалость к сильному человеку и злость на его капризную мину. Отталкивающий персонаж, на которого хочется смотреть не отрываясь, вырос из кинематографического образа детей, спрятавшихся со смехом за могильным холмом.

В разговоре о маске стоит еще раз вспомнить лермонтовский «Маскарад»: «У маски ни души, ни званья нет, есть тело». В этом смысле персонажи «Земли» Максима Диденко — именно маски. Такое понимание сценической работы ближе перформеру, а не драматическому актеру. Мы наблюдаем за телом актера, а не за телом персонажа, переживаем не за Василя, а за его исполнителя Ивана Батарева, когда мяч методично стучит об пол рядом с его головой или когда он уверенно взбирается по вертикально вздыбленным доскам. Его партнеры во главе с антагонистом в исполнении Филиппа Дьячкова столь же подготовлены физически. Такие тела сыграют трактор убедительнее, чем подлинные детали из металла. Бесстрашное поведение актеров на помосте, окруженном с двух сторон зрителями, вызывает острые эмоции у смотрящих, не защищенных привычной условностью происходящего.

Спектакли «Ворон» и «Земля» — разные по эстетике и устремлениям их авторов — оказались страстно обсуждаемыми событиями современного театра, и такими их делают не только печально известные места действия — Дамаск и Малороссия, но и актуальный театральный язык, прежде всего, пластический и визуальный.

Комментарии (0)

Оставить комментарий

Оставить комментарий
  • (обязательно)
  • (обязательно) (не будет опубликован)

Чтобы оставить комментарий, введите, пожалуйста,
код, указанный на картинке. Используйте только
латинские буквы и цифры, регистр не важен.