Петербургский театральный журнал
16+
ПЕРВАЯ ПОЛОСА

28 мая 2017

ЖИТИЕ И СТРАДАНИЕ ПАВЛА КОРЧАГИНА. РУССКАЯ ДРАМА

«Как закалялась сталь». Пьеса А. Букреевой по роману Н. Островского.
«Балтийский дом».
Режиссер Анатолий Праудин, художник Алексей Порай-Кошиц.

Не могу сказать, что спектакль «Как закалялась сталь» А. Праудина мне понравился.

Но он — вот главное — и не должен нравиться.

Более того, если б этот спектакль нравился, это было бы оскорбительно для него и для режиссера, а Праудин перестал бы быть самим собой, и его бы жег позор за все мелкое…

Но Праудин — не только аналитик, он — манипулятор. И умеет сделать так, что день за днем ты мысленно возвращаешься к спектаклю и понимаешь, что это, трудно переносимое, в сущности, для простого зрителя произведение (три часа сценического текста, в том числе изматывающего текста словесного, почерпнутого из манифестов, статей и речей, которыми удушают нас вожди разных режимов), — продуманный, жесткий, вполне романтический и уж точно гуманистический концепт. Ты понимаешь также, что три часа режиссер психически закаляет тебя, как сталь, и, выдержавший строительство этой театральной «узкоколейки» почти в режиме реального времени, ты уже как бы сам — ее строитель, ты причастен, ты разделил с Праудиным и Корчагиным нелегкую годину, ты выдержал, не сдался, не покинул зал, как некоторые малодушные. Ты понял смысл, считал идею, а значит, ты завербован режиссером в единомышленники, и если не умер в 32 года, как Павка, а еще живешь, то чувствуешь себя Человеком с большой буквы, проживающим свою жизнь так, чтобы не было мучительно больно…

Сцена из спектакля. Фото из архива театра

О желании поставить роман Н. Островского Праудин говорил очень давно, чуть не со времен Свердловского ТЮЗа. То есть, это вещь для него программная. Но сделал он ее только сейчас, на бесчеловечном полигоне «Балтийского дома», который художник А. Порай-Кошиц заполнил десятками деревянных строительных носилок, из которых, в привычной эстетике 1970–80-х, строят тут все — от забора и стола до железной дороги. Так строили когда-то из досок Д. Боровского то грузовик, то баню в спектакле «А зори здесь тихие». Вольно или невольно оформление создано с внутренне обоснованным поклоном этому театру и этому художнику, сыгравшему в жизни А. Е. Порай-Кошица решающую роль. Сценография отбрасывает эстетику спектакля в целом туда, в 80-е, в зону концептуального, метафорического театра.

В чем же концепт?

На сцене, по сути, три силы, прямо-таки троица.

Слева — тройка. Нет, не «птица-тройка», это, скорее, тройка, по решению которой вершили, расстреливали без суда и следствия. Сперва это тройка дореволюционных учителей, включая попа и городового, который порет школяров, считая, что все люди — говно, и если это говно освободить — оно потечет по земле свободно… Потом на том же месте за тем же столом оказывается это говно — трое украиноязычных пьяных петлюровцев (двое из троих расстреливают друг друга по пьяни), а затем — и советские агитаторы (все роли — Александр Кабанов, Михаил Брискин, Сергей Андрейчук). Всякая власть, а особенно советская, удушает зал демагогией речей — просто до спазмов. Советская тройка при этом прирастает четвертым — интеллигентным евреем Исааком Абрамовичем (Дмитрий Ладыгин), которого чуть было не повесили антисемиты- петлюровцы.

Справа — женщина, названная матерью Павки Корчагина (Маргарита Лоскутникова), но больше ассоциирующаяся с евангельской матерью. Она молится Господу и малюет на дощатых строительных носилках иконописные лики красноармейцев.

Сцена из спектакля. Фото с сайта арт-журнала ОКОЛО http://okolo.me/2017/05/kak_zakalyalas_stal_press/

А посреди, по центру — народ. Убогий, забитый, грязный, бессловесный народ Шепетовки. И среди статных, хоть и чумазых парней, названных в программке комсомольцами, есть протагонист. Не видный, не произносящий за весь спектакль ни слова. Его зовут Павел Корчагин. Он худ, аутичен, бледен и похож впалыми щеками на фотографии Николая Островского в период неизлечимой болезни. А вначале, после побоев (взял на себя вину за подсыпанный в рождественское тесто табак, и его выпороли), проявляются даже признаки ДЦП. Это самый бессловесный, косорукий и забитый представитель трудового народа. И играет его Арсений Воробьев — сын Дмитрия Воробьева, с которым когда-то дебютировал Праудин в Петербурге спектаклем «Мсье Жорж. Русская драма». То ли потому, что Арсений похож на молодого отца (не скудеет династия), то ли от вольной фантазии, но сегодняшний спектакль вполне можно назвать «Корчагин. Русская драма».

Язык спектакля таков, что сюжет излагается почти пантомимически. Вот вышла красивая девушка, поставила перед Пашей вазочку с леденцами (это Тоня), он, подумав, не прельстился и высыпал леденцы в ведро, положив в вазочку свой «ответ»: пол-луковицы и горбушку хлеба. И Тоня этот лук ест, потому что сильно любит Корчагина. Вот вам история любви Павла и Тони. А словесный ряд занят не человеческими диалогами, а треском идеологии. Лексика вождей при этом все равно не достигает сознания забитого класса. Он, народ, не понимает, почему Советы скоро распространятся по всему миру. И тогда советская власть находит более доходчивый и красивый способ вербовки. Без слов. Очень романтический ход. Она раздает парням духовые инструменты. Сперва они могут только хрюкать в блестящие мундштуки, но однажды им советуют дуть в трубы — как сплевывать семечки, и, по-прежнему лишенные слова, они начинают издавать романтические трубные звуки и становятся создателями этой бессловесной музыки революции, сыгрываясь в оркестр. И вот уже «за кадром» зазвучала «Гренада», которая — да, конечно, куда позже, но от которой — будь ты самым ярым антисоветчиком — все равно сжимается сердце и ликуют те пространства души, что отвечают за ностальгию по великой идее и хранят пионерскую веру в возможное человеческое самоотречение.

Сцена из спектакля. Справа А. Воробьев (Павел Корчагин). Фото с сайта арт-журнала ОКОЛО http://okolo.me/2017/05/kak_zakalyalas_stal_press/

Корчагин — герой Праудина потому, что молча и стойко, невзирая на режимы, выполняет свой нравственный долг. Не предает. Не покупается. Не продается. Не геройствует. Он делает работу, которую дают, — и постепенно жизнь его обретает смысл. Он выпрямляется под испытаниями и потому вправе сказать в финале единственные свои слова: «Жизнь дается человеку один раз, и прожить ее надо так…» Ну, вы знаете.

В спектакле есть агитационные советские мультфильмы. По небу плывут грозовые облака. Явившийся Жухрай (А. Передков) срывает штанкет с большим портретом царской семьи (царство пало) и носит эту «мачту» с полотнищем на плечах, подобный ангелу революции, пока не «скидывает царя» в люк. Сцепленные друг с другом носилки в итоге социалистического строительства узкоколейки вырастают в огромный то ли иконостас с клеймами, то ли колумбарий с ячейками. Словом, в спектакле много метафор, образов, много режиссерского текста, как всегда у Праудина, оправданного и построенного. Но в результате ты выносишь образ молчаливого Павки Корчагина.

И здесь Праудин проделывает, пожалуй, тот же фокус, что когда-то в «Житии и страдании преподобной мученицы Февронии». Тогда С. Замараева «умаляла» себя на сцене, как и ее героиня, — во имя Господа нашего она старалась быть незаметной, несуществующей — и оттого как будто все время существовала на крупном плане, ее было видно все время и везде, как она ни пряталась в молитву.

В сегодняшней премьере последний за спинами товарищей Корчагин-Воробьев оказывается постоянным «крупным планом», потому что, мизансценически убранный с центра, притягивает своей молчаливой сосредоточенностью, постоянной занятостью делом: вкручивает ли лампочку, таскает ли носилки…

И тягостный темпоритм дан спектаклю, конечно, намеренно. А пострадать вместе с народом? Если речь — значит, надолго, терпите. Если Жухрай обматывает Корчагину обмороженную ногу своим бушлатом, то столько, сколько это занимает в реальном времени, терпите. Если из носилок складывают иконостас/колумбарий, то, без дураков, делают это долго. Если комсомольцы разыгрывают «Песнь о Буревестнике», то нам покажут всю композицию целиком, терпите.

Манипулятор Праудин делит зрителей на дезертиров из зала — и тех идейных, кто закалился к финалу, как сталь. Вот только финал пока плывет и не складывается в месседж, как сложилась сама по себе история. На фоне красной мельницы стоит горстка красноармейцев, и впереди — Павка с горном. Вот именно тут Корчагин говорит свой текст, а потом является Жухрай и обещает залу: «Мы еще вернемся, братишки».

А. Передков (Жухрай), справа А. Воробьев (Корчагин). Фото из архива театра

Вопросы вызывает всё. И мельница (то ли Мулен Руж, то ли привет спектаклю «Мельница счастья», который в 1970-е ставил в Рижской драме отец А. Праудина А. Кац по пьесе В. Мережко «Пролетарская мельница счастья»). И слова Корчагина про «освобождение человечества» — потому что с позиций нашего исторического опыта мы понимаем, что никакого освобождения не произошло. И Жухрай, обещающий вернуться и, очевидно, устроить очередной пожар в крови…

То есть, выработав собственную, свежую идеологему с молчащим стойким протагонистом, в финале режиссер не посылает нам сигнала для точного восприятия идеологии. Тут все путается, и лучи расходятся в стороны, образуя финальные сумерки смыслов.

Полагаю, что А. Праудин хотел полемически вернуть нас к идее равенства и братства как прекрасной утопии, без которой человечество не сможет обходиться, потому и вернется «Жухрай». Полагаю, что мысль о воплощении себя в иной реальности, реальности идей (будь то мир творчества, который создают для себя Золушка или Винни-Пух или мир революционной иллюзии, на которую кладет свою молодую жизнь Павел Корчагин), — магистральная «ширококолейка» творчества Анатолия Праудина. И тут я тоже как будто готова согласиться с ним и под «Гренаду» отправиться куда-то на горячем скакуне, чтобы раздать землю крестьянам. Только, вот беда, нет у меня веры в осуществимость идеи. Вот во вторую реальность искусства, в которой можно выжить, — поверить могу. А в реальность социума всеобщей справедливости — увы. Даже если труба зовет, и звук ее чист, и мундштук отполирован до блеска, и губы, прикасающиеся к нему, не запятнаны враньем молчащего весь спектакль наивного и упорного страстотерпца…

Комментарии (3)

  1. Мария С.

    С трудом высидела первое действие, потом ушла. Спектакль-плакат без героя, сопереживать некому, просто серия унылых декламаций, никакого нового взгляда… немного напомнило виденный мною по телеку таганковский спектакль “10 дней, которые потрясли мир”. Извините, если кого обидела.

  2. Б. К.

    Спектакль «Как закалялась сталь» – о рождении и гибели коммунистического мифа. Корчагин – не личность, а жертва стихий. «Мировой пожар» приносит горе не только буржуям. В пламени революции сгорят миллионы. А вместо дороги в светлое завтра ценой титанических усилий будет построен (вместо хрустального дворца) какой-то бездушный объект-монстр, некий Большой дом.
    Спектакль тягуч как цикута, которую долго-долго глотал Сократ. Процесс познания добра и зла завершается знаменитой цитатой о том, чтобы не было мучительно больно, – которая на фоне всего произошедшего кажется кощунством. А финальная реплика Жухрая превращает всё это в монументальное предостережение.
    Единственная надежда – образ матери Павла, которая всё время присутствует на сцене, и её едва слышимое «Господи помилуй», сопровождающее эту яростную битву за «добро». Зрители снова пробуют «огромный неуклюжий поворот руля», а скольких небес нам стоила земля – каждый решает сам.

  3. Лев Аксельрод

    Элегия о героях коммунизма.

    Спектакль “Как закалялась сталь” Анатолия Праудина стал поводом не только для мыслей об эпохе, он заставил думать о жизни в целом. Рабство, которое с самого начала так претило персонажам Николая Островского, не ослабило на них своей хватки и по воздвижении коммунистических знамен. Граница между коммунистической мечтой и уродливыми формами ее воплощения видна четко – с одной стороны, многообещающие лозунги и с другой – размахи красными флагами в полумраке, рубка изображений буржуев саблями, наконец, стройка зловещего здания из составленных деревянных носилок. Люди пытаются чем-то жить под тучами, идущими по экрану, вызывая ассоциации с другим праудинским спектаклем – “Домом на Пуховой опушке”, где персонажи в отсутствие Кристофера Робина ищут смысл своего существования. О Боге в “Как закалялась сталь” напоминают не розги священника, а молитвы матери Павки, ее образ, простой и светлый (Маргарита Лоскутникова), и, может быть, старорежимная красавица с вальсом Шопена, ставшая потом для него эринией с вопросом “Зачем?”.

    Тот, кто работает, часто задает себе в душе этот вопрос, человека ведь и характеризует это желание отделить действия, имеющие смысл, от механических , рабских. По окончании спектакля появляется трагическая мысль о закабаленности личности слепым трудом, потому так свежи на спинах следы розг, потому так несбыточно играет фортепиано в углу сцены.

    Как сказал Батюшков – “Рабом родится человек, рабом в могилу ляжет,
    И смерть ему едва ли скажет,
    Зачем он шел долиной чудной слез,
    Страдал, рыдал, терпел, исчез”.

Оставить комментарий

Оставить комментарий
  • (обязательно)
  • (обязательно) (не будет опубликован)

Чтобы оставить комментарий, введите, пожалуйста,
код, указанный на картинке. Используйте только
латинские буквы и цифры, регистр не важен.

 

 

Предыдущие записи блога