Петербургский театральный журнал
16+
ПЕРВАЯ ПОЛОСА
Материалы блога и бумажной версии журнала не совпадают.

19 мая 2016

XVII ФЕСТИВАЛЬ «РАДУГА» В ПЕТЕРБУРГЕ

18 мая в ТЮЗе спектаклем «Бунтари» Александра Молочникова открылся XVIII Международный фестиваль «Радуга». В этом году в насыщенной программе фестиваля театры из России, Латвии, Дании, Франции, Польши, Болгарии, Ирана, Грузии, Казахстана. Рассказу о фестивале будет посвящен специальный обзор. А пока — его афиша.

18 мая (19.00) «Бунтари». МХТ им. А. П. Чехова (Москва)

19 мая (16:30) «Были слезы больше глаз». Театр «Свободное пространство» (Орел)

19 мая (19:00) «Добрый человек из Сычуани». Татарский драматический театр (Альметьевск)

20 мая (14:00) «Полет». Театр «Обсерватория» (Рига, Латвия)

20 мая (19:00) «Макбет». Макс Театр Групп (Тегеран, Иран)

20 мая (21:00) «Быть или казаться». Театр Тела (Франция)

21 мая (14:00) «Слава». Молодежный театр им. Нодара Думбадзе (Тбилиси)

21 мая (18:00) «Идиот. Возвращение». Театр «Мастерская»

22 мая (15:00) «Язычники». Академический русский театр драмы имени М. Горького (Астана, Казахстан)

22 мая (19:00) «Электра». Театр Наций (Москва)

23 мая (16:00) «Белое на белом». Драматический театр им. Савы Огнянова (Болгария)

24 мая (13:00) «Ромео & Джульетта». Театральная группа MishMash (Дания, Копенгаген)

24 мая (19:00) «Шопен без фортепьяно». Театр Centrala (Варшава)

Комментарии (7)

  1. Александр Урес

    На фестивале “Радуга” был показан спектакль рижского театра “Обсерватория” “Полет”.
    В программке скромно сказано: “В спектакле занят Андрис Булис.” Просто больше никто в спектакле-то и не занят. Спектакль моно. Он, Андрис Булис, один беседует в залом все полтора часа. Именно беседует, в зал летят вопросы, публика отвечает, иногда невпопад и тогда зал смеется вместе с актером, чаще точно нащупывая ответ. Очень многое схожестей в нашей жизни, особенно прошлой, да и теперешней тоже. На чем и строится радость узнавания.
    Из той же аннотации к спектаклю узнаем, что Андрис Булис, культовый латвийский актер и телеведущий. Этого можно было бы и не писать. Обаяние неотразимое. Зал с энтузиазмом всасывает его с первых же минут. Да-да, этот мягкий неповторимый прибалтийский акцент, внешность благородного героя, надежного мужчины, верного друга. Если бы советское кино продлилось вместе с той эпохой, Андрис Булис органично вписался бы в галерею всенародных любимцев – Адомайтис, Будрайтис, Баландис, Банионис…
    Но его “Полет” из другой эпохи. Андрис Булис не просто исполнитель – он автор спектакля, его монолог – это впечатления собственной жизни в форме размышлений человека перед предстоящим полетом. Рейс самый обычный, привычный, многоразовый. Но ведь и вправду уже сидя в кресле и пристегнув ремни, мы о чем-то задумываемся, затуманиваемся, отрываемся от земли еще до реального взлета.
    Фестивальный буклет точно обозначает эпоху:”Моноспектакли Андриса Булиса сродни театральным монологам Евгения Гришковца”. Ну да, это первое, что сразу приходит на ум всему зрительному залу – о, да это как у Гришковца!. И надо сказать, что авторы спектакля – Андрис Булис и режиссер Галина Полищук – не пытаются от этой параллели как-то уйти, заявив о своей самостоятельности и непохожести. Да много сходного – детские впечатления, осмысляемые взрослым, школьные истории про драки и первые увлечения, молодость и поиски себя…Размышления о полете своей жизни. Стремление понять, держишь ли в руках штурвал собственный жизни, как держит капитан корабля штурвал самолета, или…
    Да действительно, Гришковец был первым. Своей “Собакой” он задал высокую планку какой-то новой исповедальности. В него вглядывались, пытаясь разгадать секрет – как это сделано. Разгадывали не долго. Стиль в его внешних чертах был усвоен, появились эпигоны, началось тиражирование, искусство стало падать. И, как всегда в таких случаях, пошел процесс выхолащивания. Сейчас даже герои телесериалов произносят свои монологи опираясь на эту исповедальную манеру, на эту псевдоискренность. Только ничего путного из этого не выходит – внутри пустота.
    Поэтому ” Полет” это еще одно подтверждение того, что форма, наполненная подлинным художественным содержанием, серьезными раздумьями о жизни, теплотой человечности, мягким юмором и силой обаяния актерской индивидуальности, может жить долго.

  2. Марина Дмитревская

    А нешуточные страсти разгорелись на открытии, после спектакля молодого режиссера А. Молочникова “Бунтари”. Натурально про народовольцев, декабристов и рокеров — на Семеновском плацу. После казни прошу… сто братьев… гражданские казни, петрашевцы и марши несогласных, энергией которых пропитана почва Пионерской площади, дали контекст, но…
    “Это реакционнейший спектакль, из которого следует, что любой протест — балаган и идиотизм, все герои тут болваны, а хороший только царь”, — говорили умные люди.
    “Это и прекрасно! Наконец-то есть спектакль, изобличающий всяческий протест”, — говорили другие, совсем страшноватые.
    “Наконец-то театр общается со мной языком моего поколения! Заводит!!!” — радовалась девушка с татуировкой.
    “А вы понимаете, что под драйв и ритм вам могут втюхать идеологическую гниль?” — спрашивала ее взрослая тетенька. Тогда девушка уточняла: спектакль призывает выходить на “стояние” в любом случае, даже если протест безнадежен.
    Короче, было бурно, хотя есть некоторая тревога: если возможны такие полярные трактовки темы идеологической, — значит что-то молодым режиссером не просчитано…
    А мне понравилось. Любитель и поклонник «Берега утопии» http://ptj.spb.ru/archive/55/happy-moscow-55/izgnanie-izraya/ , не без влияния которого (в плане разрушения русского усадебного рая), конечно, сочинены «Бунтари», — на сей раз я вполне восприняла пургу молодого сознания, в котором гуляет пурга истории. Кабаретная буффонада про отечественный идиотизм всех русских протестных движений, а заодно и русской культуры, где солнце русской поэзии (негр в рыжем парике на роликах цитирует Толстого и Чехова) была бы полной, если бы в нее вписывались еще и государи – казненный Людовик и ушедший на лыжах в схимники Александр. Но иронии на государей хватило гораздо меньше, чем на подданных. Вот это-то и позволяет коллегам говорить об реакционности спектакли (бери цитаты выше).
    Словом, метель, барин, метель, вьются тучи, мчатся тучи, в поле бес нас водит, видно, и какой русский не любит быстрой езды…???

  3. Галина Смирнова

    "Белое на белом".
    Как срывали персонажи на сцене листы белой бумаги, так и нам нужно снимать одну обертку за другой с самих персонажей, чтобы камерный спектакль с двумя актрисами предстал перед нами всеми многогранным и многотрудным (кстати, труд по-древнерусски "печаль"). В центре биография знаменитой американской поэтессы Эмили Дикинсон, которая не шибко известна рядовому русскому читателю. Да и американцы мало что пишут о ней: жила – де затворницей, публиковалась мало, а все остальные стихи из комода завещала сжечь. К счастью, не всегда волю покойного выполняют. Почему Эмили была затворницей, какие чувства не давали ей покою, кому были посвящены стихи – о смерти или о любви – вот этим вопросом задается автор пьесы Майя Праматарова и отвечает на это вопрос в необычном ключе, отказавшись от традиционного толкования характера поэтессы с ее пуританским воспитанием, религозностью, трагичностью восприятия мира и «космичностью».
    Каждый персонаж предстаёт как некая синкрета, из которой нельзя выделить одно, не зацепив другого. Бродяжка, бывшая актриса и Эмили в одном лице. Как тут расщепить? Длинный эмоциональный монолог актрисы следует слушать очень внимательно, чтобы верно расставить текстовые (автомсемантические) кубики. Следом начинается монолог второй актрисы, которая исполняет одновременно и Шарлотту, сноху Эмили, и любовницу мужа Шарлотты. Здесь расщепление идет сложнее: то ли из-за словесной диффузии, то ли из-за актерской игры. Но нелинейный текст чертовски сложен для аудирования!
    О намечающихся, но так и не «намеченных» окончательно отношениях Шарлотты и Эмили говорится очень деликатно, т.е. о намечающихся – намеками. А в целом все обернулось гибелью для обеих. Почти полное затворничество одной и мучительная семейная жизнь другой. Смелый взгляд на биографию известного лица? Да. Но возможный.
    Интересно художественное решение спектакля. Бродяжка, по замыслу режиссера, попадает в мастерскую художника. Рулоны белой бумаги, которые то раскатывают, то обрезают, то заворачиваются в них – то ли свадебное платье, то ли саван. И самые настоящие иллюстрации к происходящему, которые цветным по белому делает художник в течение всего спектакля.

  4. Марина Дмитревская

    ТЮЗ показал Носорогов, очень устаревшую, надо сказать, и не очень (по мне) сильную пьесу.
    И вот скажу так.
    ПО публицистическому месседжу этот спектакль очень четкий и ясный.
    Больная ветхая Европа оносороживается, потому что животность и отказ от норм – единственное, что может спасти угасающую ее жизнь.
    Оставшийся человеком с европейскими ценностями Беранже пытается утвердить европейские ценности среди тех, кто остался людьми — азиатов, пока что выполняющих обязанности по обеспечению Европы порядком. Но азиаты, оставшись людьми, Баха петь не могут – они тянут свою песню. Они люди, но чужие. Остальные – носороги. Тупик.
    Этот расклад вполне раскладывается и на нынешнюю отечественную ситуацию. Поскольку мотивы у Н. Рощина несколько спутаны, и получается, что оносороживание — это принятие образа жизни тупого социума, проще говоря — конформизм. Нонконформистом остается только пьяница Беранже.
    Но спектакль скучноват, ритмически сбоит (зачем нас столько катают на поворотном круге?…), убедительный И. Шибанов староват для Беранже, собирающегося еще иметь детей…
    Двойственное, в общем, ощущение….

  5. Алексей Пасуев

    “Носороги”, на мой взгляд, получились о “нашествии варваров” и противостоянии им “белого человека” – публицистический месседж чрезвычайной сомнительности, надо сказать

  6. Надежда Таршис

    «Шопен без фортепиано».
    Варшава, театр Centrala. Реж. Михал Задара.

    На сцене, матово поблескивая лаком инструментов, камерный оркестр играет свою партию шопеновских фортепианных концертов – Первого и Второго, часть за частью.
    Фортепиано никто не отменял, оно на сцене. Барбара Высоцка взаимодействует с ним, как с главным партнёром. Существует, можно сказать, в виду рояля, рядом с ним, на нём, в нём самом (когда проекция актрисы возникает на поднятой крышке инструмента) – существует экспрессивно, едва ли не в синкопированном ритме относительно оркестровой партии, относительно самой музыки, пере-интерпретированной за полтораста лет, пере-мифологизированной (если такое возможно). Фортепианная партия именно что рефлексируется в тексте (автор этой, словесной параллели музыки – Адам Ведеманн). Титры в нашей, фестивальной версии мелькают над сценой быстро, то крупно, то едва различимо. Цепкий, нежный, ироничный этот комментарий самой фортепианной фактуры актриса доносит до нас истово – и согласуясь с оркестровой партией, с дирижёром, и даже успевая реагировать на погрешности в исполнении.
    Уникальность спектакля – в тотальном взаимопроникновении драматической сцены и музыки как таковой. Получается даже не «музыка спектакля», а спектакль самой музыки. Его протагонистка (а на сцене, как-никак, почти два десятка человек) Барбара Высоцка, одухотворённая и саркастичная в одно и то же время, представляет нам ещё и драматическую фигуру Музыканта в своём времени – и в нашем, вот в чём исключительность этого театрального высказывания. (Партитура спектакля, сочиненная Михалом Задарой, складывается также из писем композитора, свидетельств современников и потомков). Письма Шопена звучат так, словно пишутся здесь и сейчас. Слово вмонтировано в музыкальную структуру смело и свободно, драматическая актриса являет свое искусство в полную силу, в амплитуде от ручейка в Желязовой Воле до, буквально, бесстрашного скрежета и рёва, или, процитирую лейтмотив из финала, до «грохота и стона разбивающегося о мостовую рояля». Переходы от въедливого погружения в партитуру Концерта, с филигранно представленными речевыми соответствиями фортепианной фактуре, – к трагедийному развоплощению засаленного сладкого мифа актриса совершает виртуозно.
    Мы видели «Мистрас», спектакль Римаса Туминаса о Мицкевиче и Шопене; и не в первый раз сцена даёт отрезвляющие уроки для национального самосознания. Но именно сейчас кардиограмма полуторасотлетних напластований (Шопен – сердце Польши, здесь горчайший мотив их неразделимой связи) сама становится партитурой. В конце концов рояль в этом спектакле – и есть сердце, вынутое из партитуры Концерта.
    Шопен как партитура национального самосознания. «Слышен грохот и стон разбивающегося о мостовую рояля». Гений вбирает и эту катастрофу.

  7. Лариса Гульцева

    Бунтари. МХТ Чехова. Александр Молочников.
    Спектакль – рок-концерт, эдакий бесшабашный квартирничек. Не то балаган, не то кабаре, не то внежанровый крик души тех, чьи сердца настойчиво требуют перемен. После этого спектакля такое сильное и стойкое послевкусие, что он стал бы большим событием, если бы не одна проблемка. Литературная, точнее сказать, драматургическая. Кусочки, нечётко связанные между собой, некоторые – и вовсе упрямо выпадающие, почти КВНовские номера – хороший такой, задорный музыкальный конкурс, из текста которого (как обычно положено), пытаешься вычленить, что же движет это хаотичное действие, и все все время обо что-то спотыкаешься – то о лыжи, то – о санки, то – о Людовика 16-ого.
    Сцены из оппозиционной жизни здесь скреплены не привычной логикой. Пожалуй, музыкальным ритмом, который задаёт в самом начале Герман Лопатин (в очередной раз, ах, какой Илья Дель), играя на ударных, потом ритм подхватывают гитары, синтезатор – целый оркестр. Драматургия здесь иного порядка – не литературная, а музыкальная – от никитинского романса в начале до надрывного Цоя в финале. Самый молодой (двадцатичетырехлетний) режиссёр МХТ выбегает на сцену для первого танца (как Бутусов в “Чайке”, нашла даже в интернетах фото, где на Молочникове футболка с портрэтом Петербургского маэстро), будто подчеркивая, что этот спектакль – его собственный бунт, как Юрий Николаевич в спектакле “Сатирикона” – что он сам – и есть Треплев. Здесь вообще целая серия прямых цитат из постановок Бутусова (цитатой потом кажется даже само присутствие Сиятвинды-Пушкина, бутусовского Макбетта).
    Да и вообще атмосфера созвучна – драйв, заводные танцы, бесшабашное кружение, летящие сверху подушки. Здесь все держится на взрывной, заряжающей роковой энергетике. Если она иссякнет, спектакль, без сомнения, тут же развалится.
    Фрагментарные картины бессмысленного и беспощадного русского бунта здесь хоть иногда и имеют какую-то временную привязку, скорее – вне времени. В исторических эпизодах всегда проглядывает современность. Сценография – сваленные в кучу предметы из разных эпох (художник – Николай Симонов), костюмы – вперемешку кринолины, советские платьица, военные мундиры 1812 года и косухи с джинсами (Мария Данилова). Костюмы и декорации не важны, как не важно и имя царя (Николай, Александр, первый, второй) об этом император (Денис Бургазлиев) говорит Нечаеву (Александр Кузнецов). Время идёт, бессмысленные бунты продолжаются, меняются способы и поводы, причины – все те же.
    Одна из самых сильных, пожалуй, кульминационная сцена – восстание на Сенатской площади – детская игра в снежки (ими служат разбросанные по сцене подушки), во время которой мечтательные революционеры Пестель (Павел Ворожцов), Рылеев (Артём Волобуев), Кюхельбекер сами друг друга перебили и угрюмые здоровяки счистили их со сцены, свалили в кучу, будто с исторической арены сбросили. И пошли, взвалив подушки эти, как скорбные вещмешки, декабристовы жены, грустной процессией по авансцене за кулисы.
    Ещё одна сцена, многое мне объяснившая – разбор (больше похожий не то на СССРовское партсобрание, не то на пассажи некоторых современных политиков) песен знаменитых ныне рокеров на “Музыкальном ринге”. Что-то есть в тотальном неприятии слушателями восьмидесятых бунтарских гитарных рифов и текстов Гребенщикова от аркадинского “Декадентский бред”, сказанного уже помянутому Треплеву по поводу новых театральных форм.
    Не знаю, как кто, а я расслышала в этом спектакле очень простой призыв консервативным отцам: дайте детям бунтовать в искусстве не то – от безысходности и отчаянного желания самовыражения – они выйдут из захламлённых квартир на улицы с динамитом, шпагами, мушкетами, да бог весть, с чем ещё. Кто-то с готовностью, за идею погибнет, кто-то выживет, но, все равно, сломленный, разочарованный (к примеру, народом, за который сражался), плашмя упадёт, как главный герой, не в силах дотанцевать свой энергичный бунтарской танец.

    Идёшь по расцвеченной красным закатным солнцем Москве, и собирать огрехи этого спектакля совсем не хочется (сразу консервативным, мыслящим канонами взрослым себя представляешь). В голове крутятся то строчки из Пушкина, то из Бакунина, то, вдруг, из Чехова и Стоппарда, и навязчиво преследует всепобеждающая мысль, что театр может быть любым, только не скучным.

    Уж что-что, а скучать за эти два часа точно не пришлось ни секунды.

Оставить комментарий

Оставить комментарий
  • (обязательно)
  • (обязательно) (не будет опубликован)

Чтобы оставить комментарий, введите, пожалуйста,
код, указанный на картинке. Используйте только
латинские буквы и цифры, регистр не важен.

 

 

Предыдущие записи блога