Петербургский театральный журнал
16+
ПЕРВАЯ ПОЛОСА

15 октября 2017

«У НАС ЕЩЕ В ЗАПАСЕ…»?

«Чеховъ. Чайка».
Гродненский областной театр кукол.
Режиссер Олег Жюгжда, сценография Ларисы Микиной-Прободяк.

Думаю, со мной согласятся, что для постановки Чехова на данном культурно-историческом этапе нужны какие-то особые резоны. Сейчас ставить Чехова? После всего, после того, как мы дышим, вдыхая и выдыхая чеховской флюид, и чеховский ген вошел в нашу ДНК? Это должен быть случай, когда без Чехова — никуда. И это, конечно, должно быть «послание».

В чем здесь, в этом спектакле, «послание»?

Чехов годится для прощания. С самим собой, со своим временем, может быть, даже со своими пятью чувствами. Возможно так: сейчас поставить Чехова — это как «посидеть перед дорогой», как перед отправкой в космос, из которого не вернешься или возвратишься с другими органами чувств. Может быть, скоро смысл Чехова уйдет навеки, как вообще все смыслы.

В спектакле Олега Жюгжды, на первый взгляд легком и воздушном, герои собрались, как будто в последний раз. Вот они играют в лото, называя цифры, которые звучат как мистические знаки. Эта игра в лото — страшнее, чем в русскую рулетку: называя какой-либо номер, не знаешь, как он отзовется в пустом темном пространстве. Пожалуй, единственный раз здесь монолог из пьесы Кости Треплева звучит как пророчество приближающегося времени, да вот оно уже почти наступило — серой пахнет.

Они сошлись, как будто напоследок — последняя горстка человеков, Ноев ковчег, из которого ничего не родится. Не будет ни новых животных, ни новых людей. Этот спектакль в качестве вымпела можно отправить в будущее, на другую планету — вот какими мы были, человеки обыкновенные.

Мне всегда казалось, что Чехов написал «Чайку», «обернувшись» откуда-то издалека. И они (мы) ему маленькими такими показались, такими ясными и понятными, такими носителями каждый своих черт и страстей, такими прозрачными, такими обреченными. Режиссер именно в этом духе сделал продуваемый сквозняками спектакль, кончающийся смертью Нины!

Сцена из спектакля.
Фото — архив театра.

Пошатнулось бытие, а за ним вполне по-марксистски — сознание. И вот ведь в чем парадокс: подчистую разбирать спектакль как целое, когда все сюжеты для больших и небольших рассказов со связными мотивировками развалились, — странно. Вообще спектакль, где бытие принимается за аксиому (ел, пил, любил, что-то зачем-то делал, пошел направо, пошел налево, сидел за столом, и все как ни в чем не бывало), — уже тяжело смотреть. Хочется спросить: о чем вы?! Посмотрите в окно, в себя, еще куда-нибудь. В спектакле Жюгжды, конечно, не так. Этот спектакль со «штучками» и репризами, как будто даже легкомысленный, с опереточным зачином: мужчины-охотники стреляют в чаек-девушек, которые кричат дурными голосами, — этот спектакль отравил такой печалью. Его легкость оказалась смертельной. Сквознячок в этом спектакле, он откуда, через какие «дыры» на нас дует?

Здесь есть зазор между визуальным образом спектакля и производимым им действием. Так иногда голос со вполне обычной интонацией неожиданно несет какую-то весть, незапланированную информацию, переворачивающую смысл сказанного (а иногда и жизнь).

Не думаю, что у такого режиссера это случайность. А вот как все сделано…

На легком деревянном помосте обитают герои, не названные своими (чеховскими) именами, только «беллетрист», «актриса» и т. д. У каждого есть кукла, выражающая не вполне портретно сущность персонажа. Не надо забывать, что кукольный театр — мистическая территория, и этим многое объясняется.

Все старше, чем мы привыкли у Чехова. Может, это не задумано специально, но выглядит символически — ближе к нашему времени состарились, долго жили. «Нина» (Татьяна Евтух) и «Костя» (Александр Ратько) уже не резвые дети. А «Аркадина» (Лариса Микулич) смахивает на Лени Рифеншталь в определенном возрасте, когда та ныряла с аквалангом, поражая весь мир. «Тригорин» (Виталий Леонов), напротив, очень молод и ироничен. Строки из своей книги — «Если тебе когда-нибудь понадобится моя жизнь…» — читает с отвращением. Мол, кто такую безвкусицу написал? «Дорн» (Александр Шелкоплясов) похож на Чехова, и куколка у него «Чехов». Дорн правильно здесь похож на Чехова циническим пониманием ситуации, добротой, состраданием, философией безнадежности. Чехов — поэт конца? И мы, как будто последние люди на Земле, смотрим на персонажей на сцене — на самих себя.

Несколько раз персонажи кружатся в танце, «уезжают», как фигурки в часах. Такая потусторонняя сарабанда. «Нина» с «Сориным» (Василий Прободяк), «Медведенко», очень умный здесь (Иван Добрук) с «Аркадиной», «Полина» с идиотским чучелом чайки, «Маша» (Александра Литвиненок) с «Костей»…

Я вот это пишу, а, честно говоря, не знаю, где зарыта собака печали.

Куклы? Они, как ни странно, вроде не добавляют смысла. Хотя они, например («Нина» с «Тригориным»), так прелестно катаются на лодочке в жестяной ванне. И сидят такими милыми истуканчиками. Надо сказать, что без них все понятно, то есть ничего не понятно (мне). Почему так смертельно грустно? Монолог ли «Нины» — белой куколки, которая падает, сложив крылышки-рукавчики? Точность ли движений «Аркадиной», когда она ловит в ванночке рыбу-«Тригорина» (он любит ловить рыбу и сам рыба) и умело глушит его точными ударами? Унылая ли поздняя любовь «Полины» (Светлана Бобровская)? Ее кукла наполовину бандерша, наполовину русская красавица, льнет к «Чехову»-Дорну.

Неожиданно вспомнилось письмо Чехова к Лике Мизиновой: «Когда вижу Вас, начинаю думать о сыроварении». Ужас! Письмо любящей женщине. К Книппер уже получше: «Кобылка моя!» Вообще, конечно, чужие письма читать нехорошо…

Они все играют в разных эстетиках, тут как будто мозаика. «Аркадина» — почти шарж. Она «отхватывает» стихотворение Некрасова с дурным пафосом. Чтецкое искусство входило в моду. Послушайте, как Качалов читает Блока, — тот же пафос! А «Нина» красива и одухотворена, как у Чехова. А «Тригорин» мог бы играть в спектакле Богомолова. От него биотоки современного человека. Может быть, эти жанровые разночтения и дают такое живое дыхание?

Здесь «удвоение» смерти, «Нина», вместо того чтобы «терпеть, нести свой крест и веровать», стреляется, как Костя у Чехова. Ее уход — сильная нота этого спектакля и финальная. Но грустно-то было с самого начала. А может быть, на территории, где встречаются человек и кукла, таится разгадка печали? Есть сцена, где «Аркадина» общается с куклой-сыном, без конца накручивает бинт на деревянный чурбанчик, «лечит» Костину рану. И что это за территория, где встречаются человек и кукла? Где это происходит? Оттуда, наверное, и «дует». Может быть, на этом стыке и сидит маленький демон печали и смерти. Он, вероятно, тоже похож на деревянную куколку, только невидим. Я не знаю.

В указателе спектаклей:

• 

В именном указателе:

• 

Комментарии (0)

Оставить комментарий

Оставить комментарий
  • (обязательно)
  • (обязательно) (не будет опубликован)

Чтобы оставить комментарий, введите, пожалуйста,
код, указанный на картинке. Используйте только
латинские буквы и цифры, регистр не важен.

 

 

Предыдущие записи блога