Петербургский театральный журнал
16+

7 марта 2018

ТОТАЛЬНАЯ ИНСТАЛЛЯЦИЯ ЧЕЛОВЕКА

«Художник извне и изнутри». По книге А. Ипполитова.
театр post.
Режиссеры Дмитрий Волкострелов и Дмитрий Ренанский.

…Волкострелов цитирует сам себя. Сценографическое решение повторяет «Я сижу в комнате» по тексту Э. Люсье: много подсвеченных пюпитров, на которых установлен текст.

…Волкострелов использует инструменты современного искусства, создавая мультижанровую композицию — первая часть спектакля воспроизводит ситуацию выставки. Инсталлированы объекты (текст Вазари на пюпитрах), зрители свободно ходят и читают — чистый музей.

…Волкострелов продолжает с той же точки, на которой остановился. Точно так же на Новой сцене так же из расставленных по пространству колонок звучали голоса в «Прошлом году в Мариенбаде».

…Подсветка пюпитров так же медленно гасла, и это становилось завершением спектакля. А здесь — началом второй, «театральной», части.

…И кто из них Волкострелов, а кто — Ренанский?

Спектакль, на первый взгляд кажущийся текстоцентричным, поставлен по книге, объединившей под одной обложкой трех авторов: собственно художника XVI века Якопа да Понтормо; его современника, «первого искусствоведа», написавшего жизнеописание Понтормо, — Джорджо Вазари; и комментатора из сегодня — известного российского культуролога и писателя Аркадия Ипполитова, которому, кстати, и принадлежит говорящее название «Художник извне и изнутри».

Сцена из спектакля.
Фото — Anastasia Blur.

Первая часть спектакля работает как выставка. По периметру практически пустой комнаты красного кирпича стоят пюпитры с фрагментами книги Вазари и колонки, из которых звучат голоса, читающие текст Ипполитова. Никакой последовательности «театр post» традиционно не задает — свободный монтаж впечатления.

Традиционная для Волкострелова работа с разрывом представлений о театре в данном случае провокацией не оборачивается: подготовленная публика с легкостью включается в заданные правила игры. Посетители привычно (кто из нас не был в музее) переходят от стенда к стенду, читая или просматривая тексты, насыщенные именами собственными, актуальными для Вазари и Понтормо и практически неизвестными современникам «театра post». Зачем?.. Количество информации обесценивает содержание, через несколько минут время остановок людей у то ли объектов выставки, то ли поясняющих ее текстов становится все короче и короче. «Аудиогид», созданный голосами новой петербургской элиты от искусства, лишь подчеркивает ситуацию невключенного восприятия. Текст Ипполитова, звучащий в пространстве спектакля, не выстраивается в содержание: он разомкнут на реплики и «гуляет» вдоль стен. Слова наплывают друг на друга, до нас доносятся лишь обрывки фраз, способ воспроизведения нивелирует значения. Разомкнутая структура спектакля рифмуется с освобожденным от всего помещением, по которому фланируют люди, передвигаясь внутри такого же разомкнутого текста — отрывки из Вазари не составляют линейную композицию.

Иван Николаев у пюпитра внимательно читает текст, как один из зрителей. Можно читать, как он, можно не читать; можно стоять и слушать, а можно сесть и попробовать заснуть. Сесть, кстати, некуда, может, поэтому центральной фигурой этой части удивительным образом становится не то, что ее заполняет — текст и звук, — а то, чего нет. Мест для зрителей, например. Декораций. Практически ничего. Два небольших помоста напротив друг друга. На одном — установлена горящая свеча на высокой подставке и сидит Алена Старостина. На втором — два микрофона на стойках.

Где-то через полчаса Старостина и Николаев начинают двигаться. Вынос стульев из боковой комнаты и заполнение ими пространства ритмически организует вторую часть спектакля. Голоса Настасьи Хрущевой, Алексея Платунова, Илоны Маркаровой и других петербургских культуртрегеров продолжают звучать, но монотонное и неторопливое хождение артистов «театра post» все меняет. Один заход — один стул. Стулья выставляются не линейно и последовательно, а в свободном порядке; и из кажущегося хаоса в итоге выстраивается зрительный зал. Артисты ходят, как призраки, как средневековые монахи — их черные облачения стилизованы под рясы. И это сразу высвечивает особенность пространства: за грубыми, ничем не прикрытыми кирпичными стенами в духе современных лофтов обнаруживается потенциал сценической кельи. Созданная у нас на глазах ситуация театра меняет контекст и — модус восприятия.

Свет над пюпитрами гаснет. Хор замолкает. Перед зрителями — помост с одинокой горящей свечой. Начинается часть «художник изнутри».

В 1554 году Якопо Понтормо составил свод правил по поддержанию физического здоровья: «Если не знать меры в физических нагрузках, в работе с холстом, в соитии или в еде, можно в несколько дней умереть или сильно занемочь; но следует соблюдать осторожность, особенно в июне, июле, августе и в первой половине сентября, стараться много не потеть и обязательно остужать тело, если много двигался; обращай также внимание на то, что ешь и пьешь, когда стоит жаркая погода» (Понтормо Я. Моя книга / пер. С. Лурье / Ипполитов А. В. Якопо да Понтормо. Художник извне и изнутри. СПб., 2016. С. 168.). Эту часть, стилистически отличную от собственно дневниковых записей, авторы спектакля выводят на экран в полной тишине. Буквы на стене возникают очень медленно, в произвольном порядке, не сразу выстраиваясь в слова и предложения: прямая рифма с расстановкой стульев только что. В этом разреженном, а оттого мучительном для зрителей XXI века процессе время сгущается, становясь осязаемым. Вынос стульев структурировал спектакль. Принцип появления текста работает на концентрацию, сосредоточение внимания на одном. От распахнутого, выставочного принципа существования мы переходим к камерному взаимодействию: ареалом театра становится лишь небольшая часть стены.

Сцена из спектакля.
Фото — Anastasia Blur.

Для Дмитрия Волкострелова традиционным приемом является минимизация события — тем громче «звучит» любая перемена на сцене. Третья часть снова переключает зрительское восприятие: датированную, самую личную часть дневника Иван Николаев и Алена Старостина читают в микрофоны, расположенные за спинами зрителей. Именно про этот текст Аркадий Ипполитов написал: «Эти дневники представляют строгую фиксацию незначительных фактов… В них нет желания поразить, открыть истину, они даже не предполагают читателя» (Понтормо Я. Моя книга. С.167). Именно этот текст постановщики сделали неизбежным для зрителей. Два года подробных записей о том, что ел, как себя чувствовал, у кого ужинал. Редкие, в основном неприятные, комментарии об учениках и знакомых. Нечастые упоминания о работе, иногда с иллюстрациями. Рисунки появляются на стене. Мало того, что они маленькие и больше похожи на небрежные росчерки, Волкострелов и Ренанский заставляют их мерцать, словно пробиваясь через помехи, и появляться лишь на несколько секунд. Нужна высокая степень концентрации и желание за паутиной однообразного текста — разглядеть. Следы исчезнувших шедевров. Человека.

Разинтонированное, отчужденное чтение Старостиной и Николаева, знакомое постоянным зрителям «театра post», вдруг меняет свои очертания. Сначала текст формально разложен на двух исполнителей: Старостина читает дату, а Николаев — про то, что происходило с Понтормо в этот день. Но по ходу чтения партитура меняется. Из двухголосия вдруг рождается диалог. Микроизменениями в интонациях артисты создают рисунок сближения — и вот уже размеренный ритм читки заменяется неровным, но более живым ритмом разговора. Даты начинают звучать как вопросы, реплики то торопятся «ответить», то оставляют «задумчивую» паузу. Если отчужденное чтение разговорной речи Пряжко, например, в «театре post» обычно снимает бытовую часть сюжета и обнаруживает метафизику текста, то в случае с максимально формальным текстом Понтормо тот персонализируется и — оживает.

Малейшими интонационными нюансами артисты, словно художники мазками, набрасывают разные образы. Эти образы не развиваются в полные картины, они лишь обозначают идею и возможность — как наброски самого Понтормо на стене. День сменяет день. Меняются ритмы. Происходящее вводит в гипнотическое состояние — теряется чувство времени, ощущение пространства и себя. Два года жизни протекают за час. Прошлое, будущее, настоящее — все размывается, эти категории исчезают. Есть только голоса, свеча перед глазами и не очень счастливый пожилой человек со своей странной лирической исповедью.

Эффект неторопливого приближения к герою знаком нам со школьных лет — его использовал еще М. Ю. Лермонтов в «Герое нашего времени», но, в отличие от романа, авторам спектакля удалось не просто сменить ракурс восприятия — и за счет этого раскрыть героя. Композиция спектакля медленно ведет зрителей по коридору кумулятивных временных и структурных изменений. Традиционно для «театра post» простыми, антиэкспрессивными, но вполне театральными средствами. Разомкнутая структура спектакля срезонировала с замкнутой природой личного текста, и эти колебания дали динамику действия. От «хора» к лирическому соло — а вместе с этим вглубь веков, всматриваясь в человека, все укрупняя и укрупняя его, пока масштабы не уравняются.

Финал наступает внезапно — а смерть всегда такова. Рясы мелькнули и скрылись за боковой дверью. Остались зрители в келье перед горящей свечой. Разговор о кризисе восприятия искусства для режиссера Волкострелова и критика-куратора Ренанского стал точкой входа в разговор о кризисе коммуникации — и, как следствие, более масштабном кризисе гуманизма. Работы Дмитрия Волкострелова часто связаны с репрезентацией дистантного существования. Но, наверное, впервые — с опытом его преодоления.

В именном указателе:

• 
• 

Комментарии (1)

  1. Татьяна Джурова

    В этой работе очень много текста. Текст – Вазари – на пюпитрах. Текст – комментарий Ипполитова – голосами Хрущевой, Маркаровой, Полотовского, Платунова и др. Текст – дневники самого Понтормо – голосами Старостиной и Николаева. Эффект – ощущение присутствия чего-то значительного – возникает не благодаря информации, а помимо нее. Не за счет того, что есть в спектакле Волкострелова – Ренанского, а за счет того, чего в нем нет. Чем больше мы слышим – тем меньше мы знаем. В дневниках Понтормо почти за 2 года только скупая фиксация: что съел на ужин (простой реестр), в каком количестве, и как после этого себя чувствовал. Два “крупных” события дневника – подравшиеся подмастерья и размер, форма и констистенция какашек, которыми сходил (наконец!) художник. Герметичность абсолютная, эффект зияния (вместо личности реестр повседневных действий, называемые актрисой времена года и дни недели сливаются, становятся неразличимыми) равен эффекту присутствия и твоего собственного со-присутствия с чем-то, чего ты не можешь ни увидеть, ни понять. Мерцающие – секунды – на стене фрагменты эскизов рук, ног, тел – развоплощены, не фигуративны. часть, из которой не воссоздать целое. Здесь впечатление, что информацией здесь не говорят, а скрывают. И ты оказываешься перед лицом какой-то значительной тайны, а может и таинства, каким была последняя, несохранившаяся работа художника, скрытого покровом слов, наброшенных на нее.

Оставить комментарий

Оставить комментарий
  • (обязательно)
  • (обязательно) (не будет опубликован)

Чтобы оставить комментарий, введите, пожалуйста,
код, указанный на картинке. Используйте только
латинские буквы и цифры, регистр не важен.

 

 

Предыдущие записи блога