Петербургский театральный журнал
16+
ПЕРВАЯ ПОЛОСА

10 октября 2015

ТАКИЕ, БРАТ, ДЕЛА. ТАКИЕ ЖМУРКИ

«Идиот». По мотивам одноименного романа Ф. М. Достоевского.
Латвийский Национальный театр (Рига).
Режиссер Владислав Наставшев.

Удивить петербургскую публику постановкой романа Ф. М. Достоевского «Идиот» — задача не из легких: одновременно в трех театрах — в «Мастерской», Молодежном и На Васильевском — идут совершенно разные сценические варианты бессмертного этого произведения. И тем не менее — вот еще один вариант: латвийский, фестивальный.

На Малой сцене пять черных телефонных будок. Без дверей. Вместо крыш — дыры. В каждой кабинке, не сложно догадаться, — по дисковому аппарату. К ним периодически подходят герои, лихорадочно крутят туда-сюда-обратно заветное колесико с циферками, что-то кричат (в основном, конечно, текст Достоевского), срывая связки, обрывая провода, кидая в истерическом (не эпилептическом!) припадке трубки.

Сцена из спектакля.
Фото — архив Латвийского национального театра.

Пергидрольная блондинка Настасья Филипповна, в огромных пластмассовых круглых серьгах, прокуренным голосом угрожает Тоцкому. Робкий Лев Николаевич — с Микки Маусом во всю грудь, — теребя походный рюкзак, пытается дозвониться генералу, чтобы представиться и, быть может, найти работу или попросить в долг. Хорошая девочка, спортсменка, комсомолка Аглая все никак не разрешит конфликт с матерью: разговор между барышнями не клеится, ибо то одна, не дослушав, повесит трубку, то другая. Вылизанный до противности, одетый в деловой костюм Ганя мечется от одной будки к другой, отвечая на сообщения Афанасия Ивановича, выслушивая приказы Епанчина. Директивы сверху, естественно, тоже поступают по телефону.

И между обремененными звонками героями ходит, точно жертву выслеживает, хищник Рогожин. До внезапно свалившегося наследства Парфен — первый на районе пацан: олимпийка плюс вытянутые на коленях треники; после — натуральный пахан, любитель пиджаков бордо, у которого всегда в кармане припрятан заточенный ножичек. Им-то он в финале Настасью Филипповну и прикончит.

Такие, брат, дела. Такие жмурки.

Старшее поколение вынесено за скобки, а младшее взято в тиски. Несчастливые у них дни. И им больно.

Забившись в черные эти деревянные гробы, герои переговариваются друг с другом через стенку. Иногда на нее — в смысле, на стенку — лезут и залезают. Каждый — на свою. В конфликтных ситуациях — на чужую. Подглядывая, преодолев страх, выбираются на крышу. Но, в общем, на одного персонажа — одна конура. Ждут дети понимания друг от друга или хотя бы звонка от родителей. На последнее недвусмысленно намекает песня из кинофильма Татьяны Лиозновой «Карнавал»: с периодичной регулярностью звучит знакомое «Позвони мне, позвони…». Звучит эта песня и в кульминационной сцене торгов за «раскрасавицу» госпожу Барашкову, когда неистовый Рогожин разносит все к чертям. Вместо стройного ряда ячеек теперь гора изломанных деревянных блоков. Включается цветомузыка. Красные-желтые-зеленые круги пляшут по сцене, и Жанна Рождественская просит «через время протянуть голос тихий и глубокий».

А дальше — акт второй, в котором герои продолжают звонить, но уже преодолевая неудобства и разрушения, учиненные Рогожиным: ползая по перевернутым будкам, вставляя обратно в аппарат оторванные ранее провода, подстраиваясь, подлаживаясь, ища любви, надеясь, как Аглая, на взаимность. Но тщетно: никто «издалека не дотянулся», «гром небесный телефонного звонка» так и не раздался.

Владислав Наставшев поставил «Идиота» характерным для себя способом. Те, кто видел другие его спектакли, знают, что этот режиссер — любитель акробатических приемов и всевозможных кульбитов. Достаточно вспомнить «Митину любовь», сделанную Наставшевым два года назад в «Гоголь-центре», где во все зеркало сцены была черная стена, из которой торчали разных размеров штыри. По ним, почти не останавливаясь, передвигались актеры — Он и Она. Ушибаясь и сшибаясь, калеча себя и раня другого, они познавали прелести первой любви. В финале, устав от невесомости, герои находили, наконец, опору. На земле. Но не было уже никакого чувства. Невозможен был полет.

В «Идиоте» ровно то же, но только вместо металлических штырей — деревянные будки; героев — больше, смысла — меньше. Там, где раньше были полет и очарование, теперь уныние и скука. И ни актерские старания, ни эклектика и китч 80-х, к сожалению, не в состоянии оживить общей картины.

Так что, «эту боль перетерпя, я дышать не перестану»…

В именном указателе:

• 

Комментарии (0)

Оставить комментарий

Оставить комментарий
  • (обязательно)
  • (обязательно) (не будет опубликован)

Чтобы оставить комментарий, введите, пожалуйста,
код, указанный на картинке. Используйте только
латинские буквы и цифры, регистр не важен.

*

 

 

Предыдущие записи блога