Петербургский театральный журнал
Блог «ПТЖ» — это отдельное СМИ, живущее в режиме общероссийской театральной газеты. Когда-то один из создателей журнала Леонид Попов делал в «ПТЖ» раздел «Фигаро» (Фигаро здесь, Фигаро там). Лене Попову мы и посвящаем наш блог.
16+

7 октября 2019

СРЕДСТВО ОТ ЖИЗНИ

«Средство Макропулоса». Л. Яначек.
Цюрихская опера.
Дирижер Якуб Хруша, режиссер и сценограф Дмитрий Черняков.

«Средство Макропулоса» Леоша Яначека — странное и противоречивое произведение. В 1923–1925 годах композитор положил на музыку только что написанную и очень эффектную пьесу своего соотечественника Карела Чапека. Последняя, однако, являет собой довольно поздний рецидив расхожей темы: оперная дива, сегодня знаменитая и почитаемая, но с темным прошлым, скрывающим сексуальный либертинизм. Этот стереотип, помноженный на фантастическую способность героини жить больше 300 лет и иметь бесчисленное количество любовников и незаконно прижитых — и брошенных — детей, накладывается на другой: стареющая дама, хитро скрывающая свой возраст и заманивающая в ловушку молодых людей. Возможно, для Чапека весь этот сюжет был поводом поговорить об обществе, где тяжба об имении может идти больше ста лет и только пришествие фантастически-живого свидетеля, проставляющего подписи за особ, давно числящихся умершими, может что-либо разрешить. Об обществе, где в конце концов оказывается не нужен рецепт вечной жизни — потому как все «зиждется на краткосрочности жизни»: договоры, пенсии, страхования и уж тем более брачные контракты.

Какова бы ни была цель у писателя, стереотипы «стареющей оперной дивы», которых к тому моменту культура накопила немало, он использовал вовсю. Процентов на 500, учитывая, насколько возраст Элины Макропулос превышает возраст обыкновенной «стареющей дивы».

Эвелин Герлициус (Эмилия Марти), Сэм Фернесс (Альберт Грегор).
Фото — Monika Rittershaus.

Однако Яначека заключенная в пьесе общественная критика не заинтересовала. Он полностью пропускает ключевую для Чапека сцену, когда общество городка, куда дива заехала и где оказалась разоблачена, «делит» между собой рецепт бессмертия, который вот-вот отберет у героини. У Чапека финальный отказ Э. М. (Эмилия Марти, она же Элина Макропулос) жить дальше подготовлен как раз выводом «общества», что бессмертие ему не нужно. Э. М. читает горожанам после этого лекцию, как надо радоваться короткой жизни. Пока те спорили, она смогла поразмышлять. Получив, наконец, рецепт бессмертия, она поняла, что ей на самом деле все надоело (надоело «не спешить жить» и не ценить жизнь) — и решила от него отказаться. В опере Яначека это преображение происходит довольно внезапно: его подготавливает лишь пронзительная оркестровая музыка, и объяснено оно лишь тем, что смерть заглянула героине в лицо и оказалась не так ужасна, как Э. М. себе это представляла. То, что мы слышим в конце, это по-настоящему великая музыка чешского композитора, который был, безусловно, мастером просветленных финалов.

Ради того, чтобы, наконец, объяснить эту финальную перемену, кажется, Дмитрий Черняков и поставил весь спектакль. Замученная своими обвинителями, Э. М. падает на пол, и тут стены гостиничного номера люкс, где все происходило, разъезжаются: оказывается, все это была не просто инсценировка (об этом мы знали), но к тому же инсценировка на публику, которая за этими стенами сидела и, видимо, наблюдала за происходящим с экранов. Публика, являющаяся отражением нас в зале, аплодирует тому, что можно было бы считать финалом. Но тут героиня поднимается и поет настоящий финал. Что этот финал — в отличие от всего происходившего до того — настоящий, свидетельствуеют недоумение и некая паника в рядах ее партнеров, ну и, конечно, сама музыка. А также — то, что в конце этого финала происходит «гибель всерьез»: к рухнувшей героине (которая, конечно, уже не Э. М., а задумавшая все это мероприятие сегодняшняя актриса) подбегают врачи, а сидящей в глубине сцены публике делают знак, чтобы она не аплодировала…

Но, конечно, когда занавес закроется, мы, настоящая публика, вполне себе похлопаем в ладоши, а актриса выйдет на поклоны.

Эвелин Херлициус (Эмилия Марти), Кевин Коннерс (Витек).
Фото — Monika Rittershaus.

Уточню: я тоже считаю, что Яначек по-настоящему велик как раз в заключительном акте, когда безумная, хищнически-эгоистичная жажда жизни сменяется у его героини примирением с неизбежностью смерти. Он велик там, где отрывается от Чапека. В то время как все, что происходит до этого, лишь трогательно расцвечивает мужские фантазии по поводу опасной притягательности «стареющей дивы», но не более того. Вот молодой человек начинает чувствовать притяжение к проявляющей нежность загадочной даме неопределенного возраста — не подозревая, что эта нежность чисто материнская (ну, прапрабабушкинская)… Вот обнаруживается, что эта почти-мать имеет бурное сексуальное прошлое, и юноше хотелось бы по этому поводу что-нибудь узнать на собственном опыте… Вот — главная опасность — возникает подозрение, что у «технически изощренной» (тут изощренность Э. М. как певицы подхлестывает фантазии о ее искушенности в эротике) нет вообще никакого чувства, потому как она — просто публичная женщина (актриса равно проститутка), которая лишь умело меняет маски… Все это дает повод для самой разнообразной музыки, которая то и дело заставляет нас поверить в Э. М. как в натуру, способную на нешуточные страсти, — чтобы затем разоблачить ее как лицедейку.

Взяв все это в кавычки, Черняков, конечно, избавил себя от необходимости разбираться, зачем громоздятся сплошь рутинные глупости в произведении гениального композитора. Во время увертюры мы видим проекции многочисленых рентгеновских снимков, а затем вместе с героиней (виден только ее палец, водящий по строкам) снова и снова читаем фрагмент диагноза-приговора: рак в последней стадии, метастазы, операция невозможна, расчетная продолжительность жизни 2 месяца. Затем видим, как она пишет список дел, которые еще надо успеть; как перечеркиваются красивые слова о том, что надо жить вовсю, а на их место встает деловое: снять номер в гостинице и нанять актеров, а также купить себе два — нет, три — платья. Все это должно задать тон нашему восприятию происходящего: инсценировка, которая — возможно, наскоро — использует расхожие клише.

Эвелин Херлициус (Эмилия Марти), Сэм Фернесс (Альберт Грегор).
Фото — Monika Rittershaus.

Женщина действительно напоследок хочет прожить все эти жизни — не одну, а сразу множество героинь. Она импровизирует; она, возможно, порой недовольна сценарием, но что есть, то есть: такой сценарий дает возможность многое пережить, а это главное.

Одним из главных героев спектакля стал для меня оркестр под управлением Якуба Хруши. Оркестр, выявивший игровую, гистрионскую природу музыки Яначека. Глупости сюжета реально представали тут глупостями: блажью, внезапно разгорающейся и вдруг бесследно гаснущей… Эвелин Херлициус прекрасно чувствовала себя в этой структуре: кокетничала то с одним, то с другим, но порой все же внезапно уставала, выключалась или, наоборот, бросалась на стену в приступе минутного отчаяния…

Хуже было со всеми другими героями. Информация, что они нанятые артисты, не способствовала пониманию, имеются ли у них какие-нибудь собственные эмоции по отношению к происходящему «по правде». В пределах сюжета Чапека — Яначека они были достаточно убедительны, но… как раз настолько убедительны, чтобы броситься на стену от бессмысленности всей этой комедии. Ну не могла ли наша героиня просто собрать кого-нибудь из своих близких (или когда-то близких) и разыграть под занавес с ними какую-нибудь психодраму? (Как, например, героиня «Трубадура» Чернякова.) Разыграть по «материалам» невероятного сюжета Чапека, но все же с намеками на какие-то реальные события жизни? Было бы куда как интереснее.

Чапек написал пьесу, которая претендовала на то, чтобы по-философски поднять проблему бессмертия. Во всяком случае такое мнение о «Средстве Макропулоса» не раз слышишь и сегодня. Но по большому счету текст на это не тянет. Он остается всего лишь предупреждением об иллюзиях вечной молодости. Перверсия отношений, в которые втягивает Э. М. мужчин на протяжении сюжета, построена как раз на том, что в тот или иной момент они вынуждены будут обнаружить, что вопреки «натуре» влюбились в чудовищную старуху, восхищались певицей, внутри которой царила смертельная скука, обнимали — как говорит Прус — чуть ли не хладный труп. (В то время как рядом есть живая молодая девушка, от которой Э. М., естественно, оттягивает все внимание.) Какая там философия принятия или непринятия смерти? Совершенно очевидно, что Э. М. не от «жизни вообще» не может отказаться, а именно от этого обольщения. (Иначе в принципе трудно понять, зачем она выступает на сцене.)

Сцена из спектакля.
Фото — Monika Rittershaus.

Да, Яначек попытался в финале развернуть историю как раз на философию «принятия смерти». Еще больше усилил эту тенденцию Черняков: он уже «в первых строках» сообщает нам, что героиня — реальная женщина, которой поставлен смертельный диагноз. Вопрос вечной молодости теперь не стоит. Теперь все произведение должно, по идее, звучать как история о попытке достойно распрощаться с жизнью. Но, увы, Карел Чапек со своими стереотипами «стареющей дивы» тянет назад. И мимо этого не удается так просто пройти. Просветленный финал все же не объясняет, стоило ли это произведение ставить, если 90 процентов его считаешь достойными лишь того, чтобы вынести их за скобки.

В именном указателе:

• 
• 

Комментарии (0)

Оставить комментарий

Оставить комментарий
  • (обязательно)
  • (обязательно) (не будет опубликован)

Чтобы оставить комментарий, введите, пожалуйста,
код, указанный на картинке. Используйте только
латинские буквы и цифры, регистр не важен.

 

 

Предыдущие записи блога